Неточные совпадения
Не только подчиненные, но люди совсем посторонние —
и те говорили: «Да, этот человек
не то что X. или Z.
Первое предположение, очевидно,
не выдерживает никакой критики. Наглость, выступающая вперед
только по приказанию, — вещь, конечно, очень любопытная, но
не настолько естественная, чтобы служить объяснением для жизненных явлений. Гораздо правильнее остановиться на простоте «вверенных частей», тем больше что здесь приходит к нам на помощь
и практика со своими истинно поразительными подтверждениями.
Заметил, что ему подают
только коротенькие бумаги,
и стал требовать длинных; потом
и сим
не удовлетворился, но велел сочинить статистику, которую, по изготовлении, подписал
и отправил.
Поверить этому рассказу очень возможно. Всякий из нас знал на своем веку
и неутомимых статистиков,
и пребодрых финансистов, которые ничего
не имели за душою, кроме чистого сердца
и не вполне поврежденного ума, —
и за всем тем действовали. Каким образом могли действовать эти чистосердечные люди? Каким образом могло случиться, что
только естественная смерть освобождала их от тягостей лежавшего на них бремени? Что означает этот факт?
И что всего удивительнее, эта «свежесть» допускалась
не только в области деятельности спекулятивной, но
и в области ремесл, где, по-видимому, прежде всего требуется если
не искусство, то навык.
Еще Петр Великий изволил приказать нам быть европейцами, а мы
только в недавнее время попытались примерить на себя заправское европейское платье, да
и тут все раздумываем:
не рано ли? да впору ли будет?
Кто, кроме Митрофана, этого вечно талантливого
и вечно готового человека, для которого
не существует даже объекта движения
и исполнительности, а существует
только самое движение
и самая исполнительность?
Времена усложняются. С каждым годом борьба с жизнью делается труднее для эмпириков
и невежд. Но Митрофаны
не унывают. Они продолжают думать, что карьера их
только что началась
и что вселенная есть
не что иное, как выморочное пространство, которое им еще долго придется наполнять своими подвигами. Каким образом могли зародиться все эти смелые надежды? где их отправный пункт? Увы! уследить за этим
не только трудно, но даже совсем невозможно.
Представьте себе пропойца, который встает с постели с разбитым лицом, с угнетенною винными парами головой, весь подавленный чувством тупого самоотсутствия, которое
не дает ему возможности
не только что-нибудь ощущать, но просто даже разобрать, где он
и кто он.
Но так как это была единственная форма западноевропейской жизни, которая
не только привилась, но даже значительно усовершенствовалась,
и так как с нею отождествилась идея о просвещении, то весьма естественно, что сомнение в ее доброкачественности распространилось огулом
и на все прочие результаты, выработанные цивилизацией Запада.
Напрасно вы будете доказывать, что просветительная деятельность, на которую он ссылается,
не есть просветительная деятельность, а пародия на нее; что он же, Митрофан, должен быть обвинен в том, что из всех плодов западной цивилизации успел вкусить
только от самого гнилого
и притом давно брошенного под стол, — он ответит на ваши доказательства другим анекдотом, еще более пахучим,
и будет действовать таким образом до тех пор, пока вы
не убедитесь в совершенном бессилии каких бы то ни было доказательств перед силою анекдота
и уподобления.
Но Митрофан упускает из вида, что он носил это заношенное белье добровольно,
не замечая, что оно давно уже брошено за негодностью,
и радуясь
только тому, что оно досталось ему с барского плеча.
По его мнению, каприз
и чудачество обуревают вселенную; люди
не по необходимости меняют старые формы общежития на новые, а потому
только, что так вздумалось.
Если антихрист в виду, если через минуту все должно кончиться, то понятно, что
не нужно ни жать, ни сеять, ни собирать в житницы, а нужно заботиться
только о саване
и гробе.
Все нас касается, касается
не косвенно, а прямо,
и только тогда мы успеем покорить свои страхи, когда уловим интимный тон жизни или, иначе, когда мы вполне усвоим себе обычай вопрошать все без изъятия явления, которые она производит.
Дело в том, что безазбучный ташкентец требует еды
не только некупленной, но
и беспрерывно возобновляющейся; он никогда
не довольствуется одним куском, но, проглатывая этот кусок, уже усматривает другой.
Только тогда, на месте казни, всматриваясь в эту несытую фигуру, мы говорим себе: «Каков! а я еще вчера видел, как он шнырил по улицам!» Но даже
и это
не всегда вразумляет нас, ибо, сказавши себе такое назидание, мы тут же опять вступаем на торную дорогу, опять завязываем себе глаза,
и не расстаемся с нашей повязкой до тех пор, покуда новая церемония с эшафотом
и заплечным мастером насильно
не сорвет ее.
Переходя от одного умозаключения к другому, я пришел к догадке, что даже такие формы, которые, по-видимому, свидетельствуют о присутствии цивилизации,
не всегда могут служить ручательством, что Ташкент изгиб. Ташкент удобно мирится с железными дорогами, с устностью, гласностью, одним словом, со всеми выгодами, которыми, по всей справедливости, гордится так называемая цивилизация. Прибавьте
только к этим выгодам самое маленькое слово: фюить! —
и вы получите такой Ташкент, лучше которого желать
не надо.
Что Ташкент порождает Ташкент — в этом нет ничего невероятного, но ведь это
только доказывает, что
и пессимисты, усматривающие в будущем достаточно длинный ряд Ташкентов, тоже
не совсем неправы в своей безнадежности.
На это я могу ответить
только: да, это рассуждение очень ободрительное; но
и за всем тем я ни на йоту
не усилю моего легковерия,
и не надену узды на мои сомнения.
Но в том-то
и дело, что есть случаи, когда невежество
не только не вредит, но помогает.
Роман современного человека разрешается на улице, в публичном месте везде,
только не дома;
и притом разрешается самым разнообразным, почти непредвиденным образом.
Понять
и разъяснить эти типы значит понять
и разъяснить типические черты самого положения, которое ими
не только не заслоняется, но, напротив того, с их помощью делается более наглядным
и рельефным.
При таком положении вещей может существовать
только один стимул для приобретения знания (в особенности знания с точки зрения классицизма, знания,
не имеющего немедленного
и непосредственного приложения) — это любознательность.
Не только он сам, но все, что его окружает: товарищество, в которое он вступает,
и даже масса, которую он предпринимает обжигать, — все в один голос удостоверяет его, что он поистине способен
и достоин.
Этот человек — явление очень любопытное, в том отношении, что он
не только не знает, но, по-видимому,
и не желает сытости.
— Коли у тебя есть, так никто тебе
не препятствует! — отвечал Иван Петрович с тем равнодушием, которое в то время одно
только и одушевляло наших педагогов
и которое, казалось, так
и говорило: «Что ты пристаешь ко мне за разъяснениями? Я свое дело сделал: отзвонил —
и с колокольни долой!»
2) что мы должны
только передавать, даже
не заглядываясь на то, что передаем: руками взял, руками
и отдал — вот
и все...
И что ж оказалось? — что мои цивилизующие орудия все сразу заглохли! что, пересаженные с почвы девственной, но сравнительно тощей, они
не только никого
не пленили, но даже сами
не выдержали изобилия туков, представляемого западным гниением!
Если попытка моя на западе
не принесла желаемых результатов, рассуждал я сам с собою, то это значит
только, что я
не потрафил
и что нужно потрафлять где-нибудь в другом месте.
Казалось, земля горела под их ногами,
и они опасались
только одного: как бы
не упустить времени!
Звание это
не только насижено, но
и по штатам значится подлежащим немедленному замещению, как
только открывается свободная вакансия.
Что говорит чувство самосохранения? — оно говорит: неужели же погибать из-за того
только, что явился в свет пустою посудиной?
и явился непроизвольно, нимало
не участвуя в этом акте ни сознанием, ни волею?..
Он никогда
не дрался, никогда ни к кому
не приставал; его можно было дразнить
и даже щипать — он
только пожимался
и изредка произносил единственное, заветное слово: «шут»!
Он кончил, а я стоял
и все слушал. Я удивлялся
только тому: как это мне самому сто раз
не пришли в голову мысли столь простые
и естественные. Каждый день я вижу сотни телег, а никогда-таки
не приходило на мысль, что тут-то именно
и сидит вся суть цивилизующего русского дела. По-видимому,
и Пьер убедился, что я понял его намерения, потому что прервал свои объяснения
и ласково сказал мне...
Люди гвардии
не прорубают сами просек, а
только указывают
и дирижируют работами.
Как
только кто-нибудь кликнет клич — я тут.
Не успеет еще генерал (
не знаю почему, но мне всегда представляется, что кличет клич всегда генерал) рот разинуть, как уже я вырастаю из-под земли
и трепещу пред его превосходительством. Где бы я ни был, в каком бы углу ни скитался — я чувствую. Сначала меня мутит, потом начинают вытягиваться ноги, вытягиваются, вытягиваются, бегут, бегут,
и едва успеет вылететь звук: «Ребята! с нами бог!» — я тут.
Не удивляйся, читатель,
и не гляди на меня с недоверием: да, было время, когда я
не только был либералом, но был близок к некоторым знаменитым
и уважаемым личностям (увы! теперь уже умершим!). Мы составляли тогда тесную, дружескую семью; у всех нас был один девиз: «добро, красота, истина».
Мы
не только горячо говорили, но горячо чувствовали. Борьба романтизма с классицизмом, движение, возбужденное Белинским, Луи Блан, Жорж Занд — все это увлекало нас
и увлекало совершенно искренно. Нас трогали идеи 48 года; конечно,
не сущность их, а женерозность, гуманность… «Alea jacta est la grandeur d'ame est a l'ordre du jour» Жребий брошен, время требует величия души! — восклицали мы вслух с Ламартином.
Согласитесь, что такое странное явление нельзя даже объяснить иначе, как глубоким презрением, которое вы питаете
не только к обществу, но
и к самим себе?
И так как ни одной капли из всего этого ей
не перепадет, то она станет сочинять целые фантастические романы, будет видеть волшебные сны
и пробуждаться тем больше несчастною, оставленною, одинокою, чем больше преисполнен был света, суеты
и лихорадочного оживления
только что пережитый сон.
«Mais vendez donc cette maudite Tarakanikha qui ne vaut rien et qui ne nous est qu'a charge!» «Но продайте же эту проклятую Тараканиху, которая ничего
не стоит
и является для нас
только обузой!» беспрерывно писала она к одному из своих cousins кузенов., наблюдавшему «из прекрасного далека» за имением ее
и ее покойного мужа.
—
Не только абсудирую, но
и хвалю! Итак…
Дело в том, что Ольга Сергеевна еще за границей слышала, что в Петербурге народились какие-то нигилисты, род особенного сословия, которого
не коснулись краткие начатки нравственности
и религии
и которое, вследствие того, ничем
не занимается, ни науками, ни художествами, а
только делает революции.
Она тотчас же собралась писать к «куколке», чтоб предостеречь
и вразумить его,
и, конечно, выполнила бы свое намерение, если б в эту самую минуту к ней
не пришел Anatole с какою-то
только что измышленною им bonne petite blague.
Эта blague была так мила, так остроумна
и весела, что Ольга Сергеевна целый день хохотала до слез
и к вечеру
не только утратила ясное представление о нигилистах, но даже почему-то вообразила, что это просто вновь открытая угнетенная национальность (les polonais, les italiens… les nihilistes! поляки, итальянцы… нигилисты!), которая, в этом качестве, имеет право на собственную свою конституцию
и на собственные свои законы.
Завтрак кончился; Nicolas
только что рассказал свою последнюю prouesse
и, покачиваясь на стуле, мурлыкает: «Mon pere est a Paris»; «Мой отец в Париже». Ольга Сергеевна ходит взад
и вперед по столовой
и некоторое время
не знает, как приступить к делу.
Она, с своей стороны, уже заметила Аргентова (фамилия заподозренного семинариста),
и ей даже показалось, что он
не только не нигилист, но даже «благонамеренный».
Но Ольга Сергеевна уже
не слушает
и посылает к Nicolas управляющего. Nicolas, с свойственною ему стремительностью, излагает пред управляющим целый ряд проектов, от которых тот
только таращит глаза. Так, например, он предлагает устроить на селе кафе-ресторан, в котором крестьяне могли бы иметь чисто приготовленный, дешевый
и притом сытный обед (
и богу бы за меня молили! мелькает при этом у него в голове).
— Я
только раз в жизни пил подобное вино, — повествовал Мангушев, c'etait a Bordeaux, chez un nomme comte de Rubempre — un comte de l'Empire, s'il vous plait это было в Бордо, у некоего графа де Рюбампре графа эпохи Империи, изволите ли видеть. — га! это было винцо!
И хоть я
не очень-то долюбливаю этих comtes de l'Empire графов эпохи Империи., но это вино! Ah! ce vin! Ах! какое вино!