Неточные совпадения
— Не хорош он
у вас, добрый
друг маменька! ах,
как не хорош! — воскликнул Порфирий Владимирыч, бросаясь на грудь к матери.
Сыновья ушли, а Арина Петровна встала
у окна и следила,
как они, ни слова
друг другу не говоря, переходили через красный двор к конторе. Порфиша беспрестанно снимал картуз и крестился: то на церковь, белевшуюся вдали, то на часовню, то на деревянный столб, к которому была прикреплена кружка для подаяний. Павлуша, по-видимому, не мог оторвать глаз от своих новых сапогов, на кончике которых так и переливались лучи солнца.
У него не было
другого дела
как смотреть в окно и следить за грузными массами облаков.
— Можно бы,
друг мой, и то в соображение взять, что
у тебя племянницы-сироты есть —
какой у них капитал? Ну и мать тоже… — продолжала Арина Петровна.
— Мы, бабушка, целый день всё об наследствах говорим. Он все рассказывает,
как прежде, еще до дедушки было… даже Горюшкино, бабушка, помнит. Вот, говорит, кабы
у тетеньки Варвары Михайловны детей не было — нам бы Горюшкино-то принадлежало! И дети-то, говорит, бог знает от кого — ну, да не нам
других судить!
У ближнего сучок в глазу видим, а
у себя и бревна не замечаем… так-то, брат!
Прошло лет пять со времени переселения Арины Петровны в Погорелку. Иудушка
как засел в своем родовом Головлеве, так и не двигается оттуда. Он значительно постарел, вылинял и потускнел, но шильничает, лжет и пустословит еще пуще прежнего, потому что теперь
у него почти постоянно под руками добрый
друг маменька, которая ради сладкого старушечьего куска сделалась обязательной слушательницей его пустословия.
Нас не муштруют, из нас не вырабатывают будущих поборников и пропагандистов тех или
других общественных основ, а просто оставляют расти,
как крапива растет
у забора.
Сознавал ли Иудушка, что это камень, а не хлеб, или не сознавал — это вопрос спорный; но, во всяком случае,
у него ничего
другого не было, и он подавал свой камень,
как единственное, что он мог дать.
— Вот, маменька, и погодка
у нас унялась, — начал Иудушка, —
какое вчера смятение было, ан Богу стоило только захотеть — вот
у нас тишь да гладь да Божья благодать! так ли,
друг мой?
— И в город поедем, и похлопочем — все в свое время сделаем. А прежде — отдохни, поживи! Слава Богу! не в трактире, а
у родного дяди живешь! И поесть, и чайку попить, и вареньицем полакомиться — всего вдоволь есть! А ежели кушанье
какое не понравится —
другого спроси! Спрашивай, требуй! Щец не захочется — супцу подать вели! Котлеточек, уточки, поросеночка… Евпраксеюшку за бока бери!.. А кстати, Евпраксеюшка! вот я поросеночком-то похвастался, а хорошенько и сам не знаю, есть ли
у нас?
— Смотря по тому,
как возьмешься, мой
друг. Ежели возьмешься
как следует — все
у тебя пойдет и ладно и плавно; а возьмешься не так,
как следует — ну, и застрянет дело, в долгий ящик оттянется.
— Чтой-то, барин,
как у вас добра много выходит! Давеча пошла я на погреб за солониной; думаю, давно ли
другую кадку зачали — смотрю, ан ее там куска с два ли, с три ли на донышке лежит!
— Положим, что капитал и небольшой, — праздномыслит Иудушка, — а все-таки хорошо, когда знаешь, что про черный день есть. Занадобилось — и взял. Ни
у кого не попросил, никому не поклонился — сам взял, свое, кровное, дедушкой подаренное! Ах, маменька! маменька! и
как это вы,
друг мой, так, очертя голову, действовали!
— Часто мы видим, что люди не только впадают в грех мысленный, но и преступления совершают — и всё через недостаток ума. Плоть искушает, а ума нет — вот и летит человек в пропасть. И сладенького-то хочется, и веселенького, и приятненького, а в особенности ежели женский пол…
как тут без ума уберечись! А коли ежели
у меня есть ум, я взял канфарки или маслица; там потер, в
другом месте подсыпал — смотришь, искушение-то с меня
как рукой сняло!
— А ежели при этом еще так поступать,
как другие… вот
как соседушка мой, господин Анпетов, например, или
другой соседушка, господин Утробин… так и до греха недалеко. Вон
у господина Утробина: никак, с шесть человек этой пакости во дворе копается… А я этого не хочу. Я говорю так: коли Бог
у меня моего ангела-хранителя отнял — стало быть, так его святой воле угодно, чтоб я вдовцом был. А ежели я, по милости Божьей, вдовец, то, стало быть, должен вдоветь честно и ложе свое нескверно содержать. Так ли, батя?
— И на всякий день
у нее платья разные, — словно во сне бредила Евпраксеюшка, — на сегодня одно, на завтра
другое, а на праздник особенное. И в церкву в коляске четверней ездят: сперва она, потом господин. А поп,
как увидит коляску, трезвонить начинает. А потом она
у себя в своей комнате сидит. Коли господину желательно с ней время провести, господина
у себя принимает, а не то так с девушкой, с горничной ейной, разговаривает или бисером вяжет!
— Сюда! — шепчет Иудушка, — ишь
у него лошадь-то!
как только жива! А покормить ее с месяц,
другой — ничего животук будет! Рубликов двадцать пять, а не то и все тридцать отдашь за нее.
В разговоре она не мечтает и не умничает: у ней, кажется, проведена в голове строгая черта, за которую ум не переходил никогда. По всему видно было, что чувство, всякая симпатия, не исключая и любви, входят или входили в ее жизнь наравне с прочими элементами, тогда
как у других женщин сразу увидишь, что любовь, если не на деле, то на словах, участвует во всех вопросах жизни и что все остальное входит стороной, настолько, насколько остается простора от любви.
— Мудрено, брат, придумал, — засмеялся приказчик. — Ну, выдам я тебе пачпорт, отпущу, как же деньги-то твои добуду?.. Хозяин-то ведь, чать, расписку тоже спросит с меня. У него, брат, не
как у других — без расписок ни единому человеку медной полушки не велит давать, а за всякий прочет, ежели случится, с меня вычитает… Нет, Сидорка, про то не моги и думать.
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели //
У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой
друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива,
как Светлана, // Вошла и села
у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы
другую, // Когда б я был,
как ты, поэт. // В чертах
у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, //
Как эта глупая луна // На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И после во весь путь молчал.
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том,
как бы хорошо было жить с
другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться
у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный вид; здесь: башня на здании.] что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.
У всякого есть свой задор:
у одного задор обратился на борзых собак;
другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том,
как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда
как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом,
у всякого есть свое, но
у Манилова ничего не было.
Деревня показалась ему довольно велика; два леса, березовый и сосновый,
как два крыла, одно темнее,
другое светлее, были
у ней справа и слева; посреди виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и темно-серыми или, лучше, дикими стенами, — дом вроде тех,
как у нас строят для военных поселений и немецких колонистов.