Неточные совпадения
Сказывают еще,
что смирительный дом есть…
да ведь смирительный дом — ну, как
ты его туда, экого сорокалетнего жеребца, приведешь?» Одним словом, Арина Петровна совсем растерялась при одной мысли о тех невзгодах, которые грозят взбудоражить ее мирное существование с приходом Степки-балбеса.
Хоть бы эти бурмистры
да управители наши:
ты не гляди,
что он
тебе в глаза смотрит! одним-то глазом он на
тебя, а другим — в лес норовит!
— Вот видишь,
ты и молчишь, — продолжала Арина Петровна, — стало быть, сам чувствуешь,
что блохи за
тобой есть. Ну,
да уж Бог с
тобой! Для радостного свидания, оставим этот разговор. Бог, мой друг, все видит, а я… ах, как давно я
тебя насквозь понимаю! Ах, детушки, детушки! вспомните мать, как в могилке лежать будет, вспомните —
да поздно уж будет!
—
Да замолчи, Христа ради… недобрый
ты сын! (Арина Петровна понимала,
что имела право сказать «негодяй», но, ради радостного свидания, воздержалась.) Ну, ежели вы отказываетесь, то приходится мне уж собственным судом его судить. И вот какое мое решение будет: попробую и еще раз добром с ним поступить: отделю ему папенькину вологодскую деревнюшку, велю там флигелечек небольшой поставить — и пусть себе живет, вроде как убогого, на прокормлении у крестьян!
— «Ах»
да «ах» —
ты бы в ту пору, ахало, ахал, как время было. Теперь
ты все готов матери на голову свалить, а чуть коснется до дела — тут
тебя и нет! А впрочем, не об бумаге и речь: бумагу, пожалуй, я и теперь сумею от него вытребовать. Папенька-то не сейчас, чай, умрет, а до тех пор балбесу тоже пить-есть надо. Не выдаст бумаги — можно и на порог ему указать: жди папенькиной смерти! Нет, я все-таки знать желаю:
тебе не нравится,
что я вологодскую деревнюшку хочу ему отделить?
— Говорю
тебе: на порог не пущу!
Что ты, как сорока, заладил: «придет»
да «придет» — не пущу!
— Так… так… знала я,
что ты это присоветуешь. Ну хорошо. Положим,
что сделается по-твоему. Как ни несносно мне будет ненавистника моего всегда подле себя видеть, — ну,
да видно пожалеть обо мне некому. Молода была — крест несла, а старухе и подавно от креста отказываться не след. Допустим это, будем теперь об другом говорить. Покуда мы с папенькой живы — ну и он будет жить в Головлеве, с голоду не помрет. А потом как?
— И
чем тебе худо у матери стало! Одет
ты и сыт — слава Богу! И теплехонько
тебе, и хорошохонько…
чего бы, кажется, искать! Скучно
тебе, так не прогневайся, друг мой, — на то и деревня! Веселиев
да балов у нас нет — и все сидим по углам
да скучаем! Вот я и рада была бы поплясать
да песни попеть — ан посмотришь на улицу, и в церковь-то Божию в этакую мукреть ехать охоты нет!
— Вот
что, голубушка, принеси-ка
ты нам водочки
да закусить что-нибудь! — отдает он приказание, останавливаясь в дверях, ведущих в коридор.
— Так скомандуй
ты нам к обеду ботвиньи с осетринкой… звенышко, знаешь,
да пожирнее! как
тебя: Улитушкой,
что ли, звать?
— Нет,
ты не смейся, мой друг! Это дело так серьезно, так серьезно,
что разве уж Господь им разуму прибавит — ну, тогда… Скажу хоть бы про себя: ведь и я не огрызок; как-никак, а и меня пристроить ведь надобно. Как тут поступить? Ведь мы какое воспитание-то получили? Потанцевать
да попеть
да гостей принять —
что я без поганок-то без своих делать буду? Ни я подать, ни принять, ни сготовить для себя — ничего ведь я, мой друг, не могу!
— Оттого и будет повестки присылать,
что не бессудная. Кабы бессудная была, и без повесток бы отняли, а теперь с повестками. Вон у товарища моего, у Горлопятова, дядя умер, а он возьми
да сдуру и прими после него наследство! Наследства-то оказался грош, а долгов — на сто тысяч: векселя,
да все фальшивые. Вот и судят его третий год сряду: сперва дядино имение обрали, а потом и его собственное с аукциону продали! Вот
тебе и собственность!
— Как бы то ни было… знаю,
что сама виновата…
Да ведь и не Бог знает, какой грех… Думала тоже,
что сын…
Да и
тебе бы можно не попомнить этого матери.
— Вот
ты меня бранишь, а я за
тебя Богу помолюсь. Я ведь знаю,
что ты это не от себя, а болезнь в
тебе говорит. Я, брат, привык прощать — я всем прощаю. Вот и сегодня — еду к
тебе, встретился по дороге мужичок и что-то сказал. Ну и
что ж! и Христос с ним! он же свой язык осквернил! А я…
да не только я не рассердился, а даже перекрестил его — право!
— Ну-ну-ну! успокойся! уйду! Знаю,
что ты меня не любишь… стыдно, мой друг, очень стыдно родного брата не любить! Вот я так
тебя люблю! И детям всегда говорю: хоть брат Павел и виноват передо мной, а я его все-таки люблю! Так
ты, значит, не делал распоряжений — и прекрасно, мой друг! Бывает, впрочем, иногда,
что и при жизни капитал растащат, особенно кто без родных, один… ну
да уж я поприсмотрю… А?
что? надоел я
тебе? Ну, ну, так и быть, уйду! Дай только Богу помолюсь!
— Прощай, друг! не беспокойся! Почивай себе хорошохонько — может, и даст Бог! А мы с маменькой потолкуем
да поговорим — может быть,
что и попридумаем! Я, брат, постненького себе к обеду изготовить просил… рыбки солененькой,
да грибков,
да капустки — так
ты уж меня извини!
Что? или опять надоел? Ах, брат, брат!.. ну-ну, уйду, уйду! Главное, мой друг, не тревожься, не волнуй себя — спи себе
да почивай! Хрр… хрр… — шутливо поддразнил он в заключение, решаясь наконец уйти.
— Володя! — говорит она, —
ты, голубчик, легонький! сходил бы потихоньку
да подслушал бы,
что у них там?
—
Да ты об театрах,
что ли, болтаешь? — вмешивается Арина Петровна, — так им, мой друг, не по театрам ездить, а в монастырь…
— Нет, маменька. Хотел он что-то сказать,
да я остановил. Нет, говорю, нечего об распоряжениях разговаривать!
Что ты мне, брат, по милости своей, оставишь, я всему буду доволен, а ежели и ничего не оставишь — и даром за упокой помяну! А как ему, маменька, пожить-то хочется! так хочется! так хочется!
— Тарантас — мой! — крикнула она таким болезненным криком,
что всем сделалось и неловко и совестно. — Мой! мой! мой тарантас! Я его… у меня доказательства… свидетели есть! А
ты… а
тебя… ну,
да уж подожду… посмотрю,
что дальше от
тебя будет! Дети! долго ли?
— Ну, вот за это спасибо! И Бог
тебя, милый дружок, будет любить за то,
что мать на старости лет покоишь
да холишь. По крайности, приеду ужо в Погорелку — не скучно будет. Всегда я икорку любила, — вот и теперь, по милости твоей полакомлюсь!
— Сказывай. Видела я, какое
ты удовольствие чувствовала, как я давеча под
тебя тройками
да пятерками подваливала. Я ведь не Порфирий Владимирыч: тот
тебя балует, все с одной
да с одной ходит, а мне, матушка, не из
чего.
— И
тебе спасибо,
что мать покоишь!
Да, хороши у
тебя запасы, очень хороши!
— Двадцать третье-то, двадцать третье,
да помнишь ли
ты,
что двадцать третьего-то ноября случилось? Про панихидку-то небось позабыл?
— Стой!
да тебе, может быть, вспомнилось,
что сегодня годовщина по брате Володеньке?
Господи
ты Боже мой!
да что ж это нынче делается!
Ежели иной раз и горькунько
что от отца покажется, а
ты прими с готовностью,
да с покорностью,
да с почтением, потому
что ты — сын!
Только
что начнет заводить его сон — вдруг: и рад бы до неба достать,
да руки коротки! или: по одежке протягивай ножки… вот я… вот
ты… прытки вы очень, а знаешь пословицу: поспешность потребна только блох ловить?
—
Что ты,
что ты! — заметалась она, —
да у меня и денег, только на гроб
да на поминовенье осталось! И сыта я только по милости внучек,
да вот
чем у сына полакомлюсь! Нет, нет, нет!
Ты уж меня оставь! Сделай милость, оставь! Знаешь
что,
ты бы у папеньки попросил!
—
Что ты!
что ты!
да я бы с радостью, только какие же у меня деньги! и денег у меня таких нет! А
ты бы к папеньке обратился,
да с лаской,
да с почтением! вот, мол, папенька, так и так: виноват, мол, по молодости, проштрафился… Со смешком
да с улыбочкой,
да ручку поцелуй,
да на коленки встань,
да поплачь — он это любит, — ну и развяжет папенька мошну для милого сынка.
— Нет, нет, нет! Не хочу я твои пошлости слушать!
Да и вообще — довольно.
Что надо было высказать, то
ты высказал. Я тоже ответ
тебе дал. А теперь пойдем и будем чай пить. Посидим
да поговорим, потом поедим, выпьем на прощанье — и с Богом. Видишь, как Бог для
тебя милостив! И погодка унялась, и дорожка поглаже стала. Полегоньку
да помаленьку, трюх
да трюх — и не увидишь, как доплетешься до станции!
—
Чего ждать-то! Я вижу,
что ты на ссору лезешь, а я ни с кем ссориться не хочу. Живем мы здесь тихо
да смирно, без ссор
да без свар — вот бабушка-старушка здесь сидит, хоть бы ее
ты посовестился! Ну, зачем
ты к нам приехал?
— Ах, Петька, Петька! — говорил он, — дурной
ты сын! нехороший! Ведь вот
что набедокурил… ах-ах-ах! И
что бы, кажется, жить потихоньку
да полегоньку, смирненько
да ладненько, с папкой
да бабушкой-старушкой — так нет! Фу-ты! ну-ты! У нас свой царь в голове есть! своим умом проживем! Вот и ум твой! Ах, горе какое вышло!
—
Да, хороша коса, — похвалил Иудушка и как-то погано распустил при этом губы; но потом спохватился,
что, по-настоящему, от подобных соблазнов надобно отплевываться, и присовокупил: — ах, егоза! егоза! все у
тебя косы
да шлейфы на уме, а об настоящем-то, об главном-то и не догадаешься спросить?
—
Что? не понравилось? Ну,
да уже не взыщи — я, брат, прямик! Неправды не люблю, а правду и другим выскажу, и сам выслушаю! Хоть и не по шерстке иногда правда, хоть и горьконько — а все ее выслушаешь! И должно выслушать, потому
что она — правда. Так-то, мой друг!
Ты вот поживи-ка с нами
да по-нашему — и сама увидишь,
что так-то лучше,
чем с гитарой с ярмарки на ярмарку переезжать.
— Нет, зачем оставлять! Я, брат, — прямик, я всякое дело начистоту вести люблю!
Да отчего и не поговорить! Своего всякому жалко: и мне жалко, и
тебе жалко — ну и поговорим! А коли говорить будем, так скажу
тебе прямо: мне чужого не надобно, но и своего я не отдам. Потому
что хоть вы мне и не чужие, а все-таки.
—
Что ж делать! И перед таким помолись! Богу ведь не киот, а молитва твоя нужна! Коли
ты искренно приступаешь, так и перед плохенькими образами молитва твоя дойдет! А коли
ты только так: болты-болты!
да по сторонам поглядеть,
да книксен сделать — так и хорошие образа
тебя не спасут!
— Об том-то я и говорю. Потолкуем
да поговорим, а потом и поедем. Благословясь
да Богу помолясь, а не так как-нибудь: прыг
да шмыг! Поспешишь — людей насмешишь! Спешат-то на пожар, а у нас, слава Богу, не горит! Вот Любиньке — той на ярмарку спешить надо, а
тебе что!
Да вот я
тебя еще
что спрошу:
ты в Погорелке,
что ли, жить будешь?
Не по мне вот,
что ты так со мной разговариваешь
да родственную мою хлеб-соль хаешь — однако я сижу, молчу!
—
Тебе не сидится, а я лошадок не дам! — шутил Иудушка, — не дам лошадок, и сиди у меня в плену! Вот неделя пройдет — ни слова не скажу! Отстоим обеденку, поедим на дорожку, чайку попьем, побеседуем… Наглядимся друг на друга — и с Богом!
Да вот
что! не съездить ли
тебе опять на могилку в Воплино? Все бы с бабушкой простилась — может, покойница и благой бы совет
тебе подала!
— А покушать? отобедать-то на дорожку? Неужто ж
ты думала,
что дядя так
тебя и отпустит! И ни-ни! и не думай! Этого и в заводе в Головлеве не бывало!
Да маменька-покойница на глаза бы меня к себе не пустила, если б знала,
что я родную племяннушку без хлеба-соли в дорогу отпустил! И не думай этого! и не воображай!
Может быть,
тебя это сердит,
что я за столом через обруч — или как это там у вас называется — не прыгаю; ну,
да что ж делать! и посердись, ежели
тебе так хочется!
—
Что! не нравится! —
что ж, хоть и не нравится, а
ты все-таки дядю послушай! Вот я уж давно с
тобой насчет этой твоей поспешности поговорить хотел,
да все недосужно было. Не люблю я в
тебе эту поспешность: легкомыслие в ней видно, нерассудительность. Вот и в ту пору вы зря от бабушки уехали — и огорчить старушку не посовестились! — а зачем?
— А еще
тебе вот
что скажу: нехорошо в
тебе твое легкомыслие, но еще больше мне не нравится то,
что ты так легко к замечаниям старших относишься. Дядя добра
тебе желает, а
ты говоришь: оставьте! Дядя к
тебе с лаской
да с приветом, а
ты на него фыркаешь! А между тем знаешь ли
ты, кто
тебе дядю дал? Ну-ко, скажи, кто
тебе дядю дал?
— Ну видишь ли, вот
ты и поняла.
Да чего же тут думать! Велим лошадей распрячь, чемоданы твои из кибитки вынуть — вот и думанье все!
Батюшка тускло взглянул на нее, как будто хотел спросить:
да ты, полно, знаешь ли,
что такое «свой хлеб»? — но посовестился и только робко запахнул полы своей ряски.
— То-то! еще вчера я смотрю — поджимаешься
ты! Ходит, хвостом вертит — словно и путевая!
Да ведь меня, брат, хвостами-то не обманешь! Я на пять верст вперед ваши девичьи штуки вижу! Ветром,
что ли, надуло? с которых пор? Признавайся! сказывай!
—
Чего «проказница»! серьезно об этом переговорить надо! Ведь это — какое дело-то! «Тайна» тут — вот я
тебе что скажу! Хоть и не настоящим манером, а все-таки… Нет, надо очень,
да и как еще очень об этом деле поразмыслить!
Ты как думаешь: здесь,
что ли, ей рожать велишь или в город повезешь?
— Ведь это, сударка, как бы
ты думала? — ведь это… божественное! — настаивала она, — потому
что хоть и не тем порядком, а все-таки настоящим манером… Только
ты у меня смотри! Ежели
да под постный день — Боже
тебя сохрани! засмею
тебя! и со свету сгоню!
— И как бы
ты думала! почти на глазах у папеньки мы всю эту механику выполнили! Спит, голубчик, у себя в спаленке, а мы рядышком орудуем!
Да шепотком,
да на цыпочках! Сама я, собственными руками, и рот-то ей зажимала, чтоб не кричала, и белье-то собственными руками убирала, а сынок-то ее — прехорошенький, здоровенький такой родился! — и того, села на извозчика,
да в воспитательный спровадила! Так
что братец, как через неделю узнал, только ахнул: ну, сестра!