Неточные совпадения
— Так, без родительского благословения, как собаки,
и повенчались! — сетовала по этому случаю Арина Петровна. —
Да хорошо
еще, что кругом налоя-то муженек обвел! Другой бы попользовался —
да и был таков! Ищи его потом
да свищи!
—
Да еще какой прокурат! — наконец произносит он, — сказывают, как из похода-то воротился, сто рублей денег с собой принес. Не велики деньги сто рублей, а
и на них бы сколько-нибудь прожить можно…
— Этакие-то, любезный,
еще дольше живут!
и нас всех переживет! Кашляет
да кашляет — что ему, жеребцу долговязому, делается! Ну,
да там посмотрим. Ступай теперь: мне нужно распоряжение сделать.
Он сел в Москве, у Рогожской, в один из так называемых «дележанов», в которых в былое время езжали,
да и теперь
еще кой-где ездят мелкие купцы
и торгующие крестьяне, направляясь в свое место в побывку.
— Не помню. Кажется, что-то было. Я, брат, вплоть до Харькова дошел, а хоть убей — ничего не помню. Помню только, что
и деревнями шли,
и городами шли,
да еще, что в Туле откупщик нам речь говорил. Прослезился, подлец!
Да, тяпнула-таки в ту пору горя наша матушка-Русь православная! Откупщики, подрядчики, приемщики — как только Бог спас!
Еще в доме было все тихо, а он уже сбегал к повару на кухню
и узнал, что к обеду заказано: на горячее щи из свежей капусты, небольшой горшок,
да вчерашний суп разогреть велено, на холодное — полоток соленый
да сбоку две пары котлеточек, на жаркое — баранину
да сбоку четыре бекасика, на пирожное — малиновый пирог со сливками.
—
Да замолчи, Христа ради… недобрый ты сын! (Арина Петровна понимала, что имела право сказать «негодяй», но, ради радостного свидания, воздержалась.) Ну, ежели вы отказываетесь, то приходится мне уж собственным судом его судить.
И вот какое мое решение будет: попробую
и еще раз добром с ним поступить: отделю ему папенькину вологодскую деревнюшку, велю там флигелечек небольшой поставить —
и пусть себе живет, вроде как убогого, на прокормлении у крестьян!
— Теперь, брат, мне надолго станет! — сказал он, — табак у нас есть, чаем
и сахаром мы обеспечены, только вина недоставало — захотим,
и вино будет! Впрочем, покуда
еще придержусь — времени теперь нет, на погреб бежать надо! Не присмотри крошечку — мигом растащат! А видела, брат, она меня, видела, ведьма, как я однажды около застольной по стенке пробирался. Стоит это у окна, смотрит, чай, на меня
да думает: то-то я огурцов не досчитываюсь, — ан вот оно что!
— Чего
еще лучше: подлец, говорю, будешь, ежели сирот не обеспечишь.
Да, мамашечка, опростоволосились вы! Кабы месяц тому назад вы меня позвали, я бы
и заволоку ему соорудил,
да и насчет духовной постарался бы… А теперь все Иудушке, законному наследнику, достанется… непременно!
— Прошлого года, как
еще покойник папенька был жив, — продолжала мечтать Арина Петровна, — сидела я у себе в спаленке одна
и вдруг слышу, словно мне кто шепчет: съезди к чудотворцу! съезди к чудотворцу! съезди к чудотворцу!..
да ведь до трех раз!
— Мы, бабушка, целый день всё об наследствах говорим. Он все рассказывает, как прежде,
еще до дедушки было… даже Горюшкино, бабушка, помнит. Вот, говорит, кабы у тетеньки Варвары Михайловны детей не было — нам бы Горюшкино-то принадлежало!
И дети-то, говорит, бог знает от кого — ну,
да не нам других судить! У ближнего сучок в глазу видим, а у себя
и бревна не замечаем… так-то, брат!
— А знаете ли вы, маменька, отчего мы в дворянском званье родились? А все оттого, что милость Божья к нам была. Кабы не она,
и мы сидели бы теперь в избушечке,
да горела бы у нас не свечечка, а лучинушка, а уж насчет чайку
да кофейку — об этом
и думать бы не „смели! Сидели бы; я бы лаптишечки ковырял, вы бы щец там каких-нибудь пустеньких поужинать сбирали, Евпраксеюшка бы красну ткала… А может быть, на беду, десятский
еще с подводой бы выгнал…
— Как знать, милый друг маменька! А вдруг полки идут! Может быть, война или возмущение — чтоб были полки в срок на местах! Вон, намеднись, становой сказывал мне, Наполеон III помер, — наверное, теперь французы куролесить начнут! Натурально, наши сейчас вперед — ну,
и давай, мужичок, подводку!
Да в стыть,
да в метель,
да в бездорожицу — ни на что не посмотрят: поезжай, мужичок, коли начальство велит! А нас с вами покамест
еще поберегут, с подводой не выгонят!
— Нет
еще,
и письмо-то вчера только получила; с тем
и поехала к вам, чтобы показать,
да вот за тем
да за сем чуть было не позабыла.
— А мы кстати дорогого гостя провожаем, — продолжал Иудушка, — я давеча
еще где-где встал, посмотрел в окно — ан на дворе тихо
да спокойно, точно вот ангел Божий пролетел
и в одну минуту своим крылом все это возмущение усмирил!
— А коли затем только, так напрасно трудился. Уезжай, брат! Эй, кто там? велите-ка для молодого барина кибитку закладывать.
Да цыпленочка жареного,
да икорки,
да еще там чего-нибудь… яичек, что ли… в бумажку заверните. На станции, брат,
и закусишь, покуда лошадей подкормят. С Богом!
Но мечтания эти покуда
еще не представляли ничего серьезного
и улетучивались, не задерживаясь в его мозгу. Масса обыденных пустяков
и без того была слишком громадна, чтоб увеличивать ее
еще новыми, в которых покамест не настояло насущной потребности. Порфирий Владимирыч все откладывал
да откладывал,
и только после внезапной сцены проклятия спохватился, что пора начинать.
— Об том-то я
и говорю. Потолкуем
да поговорим, а потом
и поедем. Благословясь
да Богу помолясь, а не так как-нибудь: прыг
да шмыг! Поспешишь — людей насмешишь! Спешат-то на пожар, а у нас, слава Богу, не горит! Вот Любиньке — той на ярмарку спешить надо, а тебе что!
Да вот я тебя
еще что спрошу: ты в Погорелке, что ли, жить будешь?
—
И я тоже хотел тебе сказать. Поселись-ко у меня. Будем жить
да поживать —
еще как заживем-то!
— Чай-то
еще бабенькин, — первый начал разговор Федулыч, — от покойницы на донышке остался. Порфирий Владимирыч
и шкатулочку собрались было увезти,
да я не согласился. Может быть, барышни, говорю, приедут, так чайку испить захочется, покуда своим разживутся. Ну, ничего!
еще пошутил: ты, говорит, старый плут, сам выпьешь! смотри, говорит, шкатулочку-то после в Головлево доставь! Гляди, завтра же за нею пришлет!
— То-то!
еще вчера я смотрю — поджимаешься ты! Ходит, хвостом вертит — словно
и путевая!
Да ведь меня, брат, хвостами-то не обманешь! Я на пять верст вперед ваши девичьи штуки вижу! Ветром, что ли, надуло? с которых пор? Признавайся! сказывай!
— Чего «проказница»! серьезно об этом переговорить надо! Ведь это — какое дело-то! «Тайна» тут — вот я тебе что скажу! Хоть
и не настоящим манером, а все-таки… Нет, надо очень,
да и как
еще очень об этом деле поразмыслить! Ты как думаешь: здесь, что ли, ей рожать велишь или в город повезешь?
Была
и еще политическая беременность: с сестрицей Варварой Михайловной дело случилось. Муж у нее в поход под турка уехал, а она возьми
да и не остерегись! Прискакала как угорелая в Головлево — спасай, сестра!
Головлевский дом погружен в тьму; только в кабинете у барина,
да еще в дальней боковушке, у Евпраксеюшки, мерцает свет. На Иудушкиной половине царствует тишина, прерываемая щелканьем на счетах
да шуршаньем карандаша, которым Порфирий Владимирыч делает на бумаге цифирные выкладки.
И вдруг, среди общего безмолвия, в кабинет врывается отдаленный, но раздирающий стон. Иудушка вздрагивает; губы его моментально трясутся; карандаш делает неподлежащий штрих.
— А притом, я
и так
еще рассуждаю: ежели с прислугой в короткие отношения войти — непременно она командовать в доме начнет. Пойдут это дрязги
да непорядки, перекоры
да грубости: ты слово, а она — два… А я от этого устраняюсь.
— Ну, или простить! Я всегда так
и делаю: коли меня кто осуждает, я его прощу
да еще Богу за него помолюсь!
И ему хорошо, что за него молитва до Бога дошла,
да и мне хорошо: помолился,
да и забыл!
«Вот батя намеднись про оттепель говорил, — сказал он самому себе, — ан Бог-то морозцу вместо оттепели послал! Морозцу,
да еще какого! Так-то
и всегда с нами бывает! Мечтаем мы, воздушные замки строим, умствуем, думаем
и Бога самого перемудрить — а Бог возьмет
да в одну минуту все наше высокоумие в ничто обратит!»
— Нет, не обиделась, а так… надо же когда-нибудь…
Да и скучно у вас… инда страшно! В доме-то словно все вымерло! Людишки — вольница, всё по кухням
да по людским прячутся, сиди в целом доме одна;
еще зарежут, того гляди! Ночью спать ляжешь — изо всех углов шепоты ползут!
Не торопясь
да Богу помолясь, никем не видимые, через поля
и овраги, через долы
и луга, пробираются они на пустошь Уховщину
и долго не верят глазам своим. Стоит перед ними лесище стена стеной, стоит,
да только вершинами в вышине гудёт. Деревья все одно к одному, красные — сосняк; которые в два, а которые
и в три обхвата; стволы у них прямые, обнаженные, а вершины могучие, пушистые: долго, значит,
еще этому лесу стоять можно!
— По здешнему месту один вал десяти рублей стоит, а кабы в Москву, так
и цены бы ему, кажется, не было! Ведь это — какой вал! его на тройке только-только увезти!
да еще другой вал, потоньше,
да бревно,
да семеричок,
да дров,
да сучьев… ан дерево-то, бедно-бедно, в двадцати рублях пойдет.
— А он взял
да и промотал его!
И добро бы вы его не знали: буян-то он был,
и сквернослов,
и непочтительный — нет-таки.
Да еще папенькину вологодскую деревеньку хотели ему отдать! А деревенька-то какая! вся в одной меже, ни соседей, ни чересполосицы, лесок хорошенький, озерцо… стоит как облупленное яичко, Христос с ней! хорошо, что я в то время случился,
да воспрепятствовал… Ах, маменька, маменька,
и не грех это вам!
—
И рад бы, голубчик,
да сил моих нет. Кабы прежние силы, конечно,
еще пожил бы, повоевал бы. Нет! пора, пора на покой! Уеду отсюда к Троице-Сергию, укроюсь под крылышко угоднику — никто
и не услышит меня. А уж мне-то как хорошо будет: мирно, честно, тихо, ни гвалту, ни свары, ни шума — точно на небеси!