Неточные совпадения
Напротив
того, я чувствую, что субъект, произносящий эти предостережения, сам ходит на цыпочках, словно боится кого разбудить; что он серьезно чего-то ждет, и в ожидании, пока придет это «нечто», боится не только за будущее ожидаемого, но и за меня, фрондёра, за меня, который непрошеным участием может скомпрометировать и «
дело обновления», и самого себя.
«А что, в самом
деле, — говорю я себе, — ежели потравы могут быть устранены без агитации,
то зачем же агитировать?
Я не отвергаю
той пользы, которая может произойти для человечества от улучшения быта становых приставов или от
того, что все земские управы будут относиться к своему
делу с рачительностью.
Сообразите только, возможное ли это
дело! чтобы вопрос глубоко человеческий, вопрос, затрогивающий основные отношения человека к жизни и ее явлениям, мог хотя на одну минуту оставаться для человека безынтересным, а
тем более мог бы помешать ему устроиваться на практике возможно выгодным для себя образом, — и вы сами, наверное, скажете, что это вздор!
Лично каждый из этих господ может вызвать лишь изумление перед безграничностью человеческого тупоумия, изумление, впрочем, значительно умеряемое опасением: вот-вот сейчас налетит! вот сейчас убьет, сотрет с лица земли этот ураган бессознательного и тупоумного лгания, отстаивающий свое право убивать во имя какой-то личной «искренности», до которой никому нет
дела и перед которой,
тем не менее, сотни глупцов останавливаются с разинутыми ртами: это, дескать, «искренность»! — а искренность надобно уважать!
На
деле героем обуздания оказывается совсем не теоретик, а
тот бедный простец, который несет на своих плечах все практические применения этого принципа.
Ведь
дело не в
том, в какой форме совершается это примирение, а в
том, что оно, несмотря на форму, совершается до такой степени полно, что сам примиряющийся не замечает никакой фальши в своем положении!
Ничто не изменилось кругом, ничто не прекратило обычного ликования, и только он, злосчастный простец, тщетно вопиет к небу по
делу о побеге его жены с юнкером, с
тем самым юнкером, который при нем столько раз и с таким искренним чувством говорил о святости семейных уз!
Мы с версту мчимся во весь дух. Ямщик
то и
дело оглядывается назад, очевидно с желанием уловить впечатление, которое произведет на меня эта безумная скачка. Наконец лошади мало-помалу начинают сами убавлять шагу и кончают обыкновенною ленивою рысью.
— Это чтобы обмануть, обвесить, утащить — на все первый сорт. И не
то чтоб себе на пользу — всё в кабак! У нас в М. девятнадцать кабаков числится — какие тут прибытки на ум пойдут! Он тебя утром на базаре обманул, ан к полудню, смотришь, его самого кабатчик до нитки обобрал, а там, по истечении времени, гляди, и у кабатчика либо выручку украли, либо безменом по темю — и дух вон. Так оно колесом и идет. И за
дело! потому, дураков учить надо. Только вот что диво: куда деньги деваются, ни у кого их нет!
Остается, стало быть, единственное доказательство «слабости» народа — это недостаток неуклонности и непреоборимой верности в пастьбе сельских стад. Признаюсь, это доказательство мне самому, на первый взгляд, показалось довольно веским, но, по некотором размышлении, я и его не
то чтобы опровергнул, но нашел возможным обойти. Смешно, в самом
деле, из-за какого-нибудь десятка тысяч пастухов обвинить весь русский народ чуть не в безумии! Ну, запил пастух, — ну, и смените его, ежели не можете простить!
— Помилуйте! за что же-с! Вот если б Иван Гаврилыч просил или господин Скачков — ну, тогда
дело другое! А
то просит человек основательный, можно сказать, солидный… да я за честь…
— Помилуйте! Скотина! На
днях, это, вообразил себе, что он свинья: не ест никакого корма, кроме как из корыта, — да и шабаш! Да ежели этаких дураков не учить, так кого же после
того и учить!
— Наш хозяин гениальный! — говорит один из них, — не
то что просто умный, а поднимай выше! Знаешь ли ты, какую он на
днях штуку с братом с родным сыграл?
Я догадался, что имею
дело с бюрократом самого новейшего закала. Но — странное
дело! — чем больше я вслушивался в его рекомендацию самого себя,
тем больше мне казалось, что, несмотря на внешний закал, передо мною стоит все
тот же достолюбезный Держиморда, с которым я когда-то был так приятельски знаком. Да, именно Держиморда! Почищенный, приглаженный, выправленный, но все такой же балагур, готовый во всякое время и отца родного с кашей съесть, и самому себе в глаза наплевать…
— Ты не пугай — не слишком-то испугались! У самого Антона Антоныча (Сквозник-Дмухановский) в переделе бывали — и
то живы остались! Ты
дело говори: сколько тебе следует?
Да, это был он, свидетель
дней моей юности, отставной капитан Никифор Петрович Терпибедов. Но как он постарел, полинял и износился! как мало он походил на
того деятельного куроцапа, каким я его знал в
дни моего счастливого, резвого детства! Боже! как все это было давно, давно!
— Пустое дело-с. Молва одна. Сказывают, это, будто он у здешнего купца Мосягина жену соблазнил и вместе будто бы они в
ту пору дурманом его опоили и капиталом его завладели… Судбище у них тут большое по этому случаю было, с полгода места продолжалось.
— Поймите меня, тут все
дело в
том, был ли умысел или нет? Беретесь ли вы доказать, что умысел был?
— Помилуйте! зачем же-с? И как же возможно это доказать? Это
дело душевное-с! Я, значит, что видел,
то и докладываю! Видел, к примеру, что тут публика… в умилении-с… а они в фуражке!
— Сделайте ваше одолжение! зачем же им сообщать! И без
того они ко мне ненависть питают! Такую, можно сказать, мораль на меня пущают: и закладчик-то я, и монетчик-то я! Даже на каторге словно мне места нет! Два раза
дело мое с господином Мосягиным поднимали! Прошлой зимой, в самое,
то есть, бойкое время, рекрутский набор был, а у меня, по их проискам, два питейных заведения прикрыли! Бунтуют против меня — и кончено
дело! Стало быть, ежели теперича им еще сказать — что же такое будет!
— Зачем же-с! я, ваше высокородие, по простоте-с! Думал это, значит, что их только на замечание возьмут —
тем, мол,
дело и кончится!
P. S. Помните ли вы Ерофеева, милая маменька?
того самого Ерофеева, который к нам по праздникам из школы хаживал? Теперь он адвокат, и представьте себе, какую штуку удрал! — взял да и объявил себя специалистом по части скопцов! До
тех пор у него совсем
дел не было, а теперь от скопцов отбою нет! На
днях выиграл одно
дело и получил сорок тысяч. Сорок тысяч, милая маменька!! А ведь он даже не очень умный!
— Я пришел к
тому убеждению, что недостаточность результатов происходит оттого, что тут употребляются совсем не
те приемы. Я не знаю, что именно нужно, но бессилие старых, традиционных уловок для меня очевидно. Они без пользы ожесточают злоумышленников, между
тем как нужно, чтобы
дело само собой, так сказать, скользя по своей естественной покатости, пришло к неминуемому концу. Вот мой взгляд. Вы, мой друг, человек новый и современный — вы должны понять меня. Поэтому я решился поручить это
дело вам.
—
Дело в
том, — продолжал генерал, — что несколько злоумышленников образовали из себя"Общество для предвкушения гармоний будущего".
— Напротив! всегда будьте искренни! Что же касается до вашего великодушного желания,
то я
тем более ничего не имею против удовлетворения его, что в свое время, без вреда для
дела, наименование «заблуждающихся» вновь можно будет заменить наименованием злоумышленников… Не правда ли?
И за всем
тем, благодаря неутомимой деятельности моих предшественников,
дело уже развилось до четырех
томов при пятнадцати обвиняемых.
Когда я докладывал об этом моему генералу,
то даже он не мог воздержаться от благосклонной улыбки."А ведь это похоже на
дело, мой друг!" — сказал он, обращаясь ко мне. На что я весело ответил:"Всякое заблуждение, ваше превосходительство, имеет крупицу правды, но правды преждевременной, которая по этой причине и именуется заблуждением". Ответ этот так понравился генералу, что он эту же мысль не раз после
того в Английском клубе от себя повторял.
Много помог мне и уланский офицер, особливо когда я открыл ему раскаяние Филаретова. Вот истинно добрейший малый, который даже сам едва ли знает, за что под арестом сидит! И сколько у него смешных анекдотов! Многие из них я генералу передал, и так они ему пришли по сердцу, что он всякий
день, как я вхожу с докладом, встречает меня словами:"Ну, что, как наш улан! поберегите его, мой друг!
тем больше, что нам с военным ведомством ссориться не приходится!"
Хорошо по воскресеньям в церкви проповеди на этот счет слушать (да и
то не каждое воскресенье, мой друг!), но ежели каждый
день всячески будут тебя костить,
то под конец оно и многонько покажется.
Пишешь ты также, что в
деле твоем много высокопоставленных лиц замешано,
то признаюсь, известие это до крайности меня встревожило. Знаю, что ты у меня умница и пустого
дела не затеешь, однако не могу воздержаться, чтобы не сказать: побереги себя, друг мой! не поставляй сим лицам в тяжкую вину
того, что, быть может, они лишь по легкомыслию своему допустили! Ограничь свои действия Филаретовым и ему подобными!
— Я ничего не могу сказать, — продолжал он, — насколько важно или не важно производимое вами
дело, потому что действия ваши не только не объяснили, но даже запутали и
то, что было сделано вашими предместниками.
Там я засыпал
тем глубоким и освежительным сном, которым может засыпать только юноша, испытавший сряду несколько
дней тряской и бессонной дороги.
— Господи! — засуетился он около меня, — легко ли
дело, сколько годов не видались! Поди, уж лет сорок прошло с
тех пор, как ты у меня махонькой на постоялом лошадей кармливал!
— Какое же
дело! Вино вам предоставлено было одним курить — кажется, на что статья подходящая! — а много ли барыша нажили! Побились, побились, да к
тому же Дерунову на поклон пришли — выручай! Нечего делать — выручил! Теперь все заводы в округе у меня в аренде состоят. Плачу аренду исправно, до ответственности не допущаю — загребай помещик денежки да живи на теплых водах!
— Главная причина, — продолжал он, — коли-ежели без пользы читать, так от чтениев даже для рассудка не без ущерба бывает.
День человек читает, другой читает — смотришь, по времени и мечтать начнет. И возмечтает неявленная и неудобьглаголемая. Отобьется от
дела, почтение к старшим потеряет, начнет сквернословить. Вот его в
ту пору сцарапают, раба божьего, — и на цугундер. Веди себя благородно, не мути, унылости на других не наводи. Так ли по-твоему, сударь?
"Проявился в моем стане купец 1-й гильдии Осип Иванов Дерунов, который собственности не чтит и в действиях своих по сему предмету представляется не без опасности. Искусственными мерами понижает он на базарах цену на хлеб и
тем вынуждает местных крестьян сбывать свои продукты за бесценок. И даже на
днях, встретив чемезовского помещика (имярек), наглыми и бесстыжими способами вынуждал оного продать ему свое имение за самую ничтожную цену.
Мне начинает казаться, что на меня со всех сторон устремлены подозрительные взоры, что в голове человека, с которым я имею
дело, сама собою созревает мысль:"А ведь он меня хочет надуть!"И кто же может поручиться, что и в моей голове не зреет
та же мысль? не думаю ли и я с своей стороны:"А ведь он меня хочет надуть!"
То ли
дело «подмосковная»!
И вот, вместо
того чтоб"с умом"повести
дело, я, по обыкновению, начал спешить, а меня, тоже по обыкновению, начали «объегоривать».
— Теперь, брат, не
то, что прежде! — говорили одни приезжие, — прежде, бывало, живешь ты в деревне, и никому нет
дела, в потолок ли ты плюешь, химией ли занимаешься, или Поль де Кока читаешь! А нынче, брат, ау! Химию-то изволь побоку, а читай Поль де Кока, да ещё так читай, чтобы все твои домочадцы знали, что ты именно Поль де Кока, а не"Общепонятную физику"Писаревского читаешь!
Ежели искать его в сфере легальности,
то ни один правильно организованный суд не признает себя компетентным в
деле психологических игр.
— Вот, ты говоришь:"нестоющий человек", а между
тем сам же его привел! Как же так жить! Ну, скажи, можно ли жить, когда без подвоха никакого
дела сделать нельзя!
— Да все
то же. Вино мы с ним очень достаточно любим. Да не зайдете ли к нам, сударь: я здесь, в Европейской гостинице, поблизности, живу. Марью Потапьевну увидите; она же который
день ко мне пристает: покажь да покажь ей господина Тургенева. А он, слышь, за границей. Ну, да ведь и вы писатель — все одно, значит. Э-эх! загоняла меня совсем молодая сношенька! Вот к французу послала, прическу новомодную сделать велела, а сама с «калегвардами» разговаривать осталась.
— Я, сударыня, настоящий разговор веду. Я натуральные виды люблю, которые, значит, от бога так созданы. А что создано,
то все на потребу, и никакой в
том гнусности или разврату нет, кроме
того, что говорить об
том приятно. Вот им, «калегвардам», натуральный вид противен — это точно. Для них главное
дело, чтобы выверт был, да погнуснее чтобы… Настоящего бы ничего, а только бы подлость одна!
Вообще старики нерасчетливо поступают, смешиваясь с молодыми. Увы! как они ни стараются подделаться под молодой тон, а все-таки, под конец, на мораль съедут. Вот я, например, — ну, зачем я это несчастное «Происшествие в Абруццских горах» рассказал?
То ли бы
дело, если б я провел параллель между Шнейдершей и Жюдик! провел бы весело, умно, с самым тонким запахом милой безделицы! Как бы я всех оживил! Как бы все это разом встрепенулось, запело, загоготало!
Другое
дело, если б он рассказал самую подноготную выжимательного процесса; но ведь и
то сказать: еще вопрос, понимал ли он сам, что тут существует какая-то подноготная и что она может быть подвергаема нравственной оценке.
— Да что говорить, ваше превосходительство, — подзадоривал Осип Иваныч, — я сам тамошний житель и верно это знаю. Сделай теперича генерал направление влево, к
тому, значит, месту, где и без
того готовый мост через Вьюлку выстроен, первое
дело — не нужно бы совсем переправы делать, второе
дело — кровопролития не было бы, а третье
дело — артиллерия осталась бы цела!
— Смеется — ему что! — Помилуйте! разве возможная вещь в торговом
деле ненависть питать! Тут, сударь, именно смеяться надо, чтобы завсегда в человеке свободный дух был. Он генерала-то смешками кругом пальца обвел; сунул ему, этта, в руку пакет, с виду толстый-претолстый: как, мол? — ну,
тот и смалодушествовал. А в пакете-то ассигнации всё трехрублевые. Таким манером он за каких-нибудь триста рублей сразу человека за собой закрепил. Объясняться генерал-то потом приезжал.
"Купите, говорит, мои акции — одни хозяином
дела останетесь!"–"А я, говорит (это наш-то), Христофор Златоустыч, признаться сказать, погорячился маленько: полчаса
тому назад его превосходительству, доверенному от вас лицу, все свои акции запродал — да дешево, говорит, как!"