Неточные совпадения
Все относящееся до обуздания вошло, так сказать, в интимную обстановку
моей жизни, примелькалось, как плоский русский пейзаж, прислушалось, как сказка старой няньки, и этого, мне кажется, совершенно достаточно, чтоб объяснить то равнодушие,
с которым я отношусь к обуздывательной среде и к вопросам, ее волнующим.
Мой визави, чистенький старичок, как после оказалось, старого покроя стряпчий по делам, переговаривался
с сидевшим наискосок от меня мужчиной средних лет в цилиндре и щегольском пальто.
Никогда, никогда, даже в Париже,
мое сердце не билось
с такой силой, как в тот момент, когда святая Москва впервые открылась
моим глазам.
Исправником я лишь
с недавнего времени, а прежде состоял при старшем молодом человеке в качестве младшего молодого человека и, должно сознаться, блаженствовал, потому что обязанности
мои были самые легкие.
Я возлежал на лоне
моего принципала (он
мой товарищ по школе, но более счастливый карьерист, нежели я), сказывал ему консервативные сказки, вместе
с ним мечтал об английских лордах и правящих сословиях и вообще кормил его печатными пряниками.
Кстати: говоря о безуспешности усилий по части насаждения русской бюрократии, я не могу не сказать несколько слов и о другом, хотя не особенно дорогом
моему сердцу явлении, но которое тоже играет не последнюю роль в экономии народной жизни и тоже прививается
с трудом. Я разумею соглядатайство.
— А вот и
мой капитан! — воскликнул Колотов, — эге! да
с ним еще кто-то: поп, кажется! Они тоже нонче ударились во все тяжкие по части охранительных начал!
Он довольно часто наезжал к нам и по службе, и в качестве соседа по имению и всегда обращал на себя
мое внимание в особенности тем, что домашние наши как-то уж чересчур бесцеремонно обращались
с ним.
Даже фамилии его как-то никто не упоминал, хотя связь
моя с родными местами не прерывалась.
— Даже
с превеликим
моим удовольствием-с. Был и со мною лично случай; был-с. Прихожу я, например, прошлою осенью, к господину Парначеву, как к духовному
моему сыну; в дом…
— Бывал-с. Только, по замечанию
моему,
с их стороны это больше одно притворство было…
— А по
моему мнению, это не только не к оправданию, но даже к отягчению их участи должно послужить. Потому, позвольте вас спросить: зачем
с их стороны поспешность такая вдруг потребовалась? И зачем, кабы они ничего не опасались, им было на цыпочках идти? Не явствует ли…
— Позвольте мне сказать! Имею ли же я, наконец, основание законные свои права отыскивать или должен молчать? Я вашему высокородию объясняю, а вы мне изволите на какую-то инстанцию указывать! Я вам объясняю, а не инстанции-с! Ведь они всего меня лишили: сперва учительского звания, а теперь, можно сказать, и собственного
моего звания…
— Они самые-с. Позвольте вам доложить! скажем теперича хошь про себя-с. Довольно я низкого звания человек, однако при всем том так себя понимаю, что, кажется, тыщ бы не взял, чтобы, значит, на одной линии
с мужиком идти! Помилуйте! одной,
с позволения сказать, вони… И боже ты
мой! Ну, а они — они ничего-с! для них это, значит, заместо как у благородных господ амбре.
— Сделайте ваше одолжение! зачем же им сообщать! И без того они ко мне ненависть питают! Такую, можно сказать, мораль на меня пущают: и закладчик-то я, и монетчик-то я! Даже на каторге словно мне места нет! Два раза дело
мое с господином Мосягиным поднимали! Прошлой зимой, в самое, то есть, бойкое время, рекрутский набор был, а у меня, по их проискам, два питейных заведения прикрыли! Бунтуют против меня — и кончено дело! Стало быть, ежели теперича им еще сказать — что же такое будет!
Месяц тому назад я уведомлял вас, что получил место товарища прокурора при здешнем окружном суде.
С тех пор я произнес уже восемь обвинительных речей, и вот результат
моей деятельности: два приговора без смягчающих вину обстоятельств;шесть приговоров, по которым содеянное преступление признано подлежащим наказанию, но
с допущением смягчающих обстоятельств; оправданий — ни одного. Можете себе представить, в каком я восторге!!
Приняв во внимание все вышеизложенное, а равным образом имея в виду, что казенное содержание, сопряженное
с званием сенатора кассационных департаментов, есть один из прекраснейших уделов, на которые может претендовать смертный в сей земной юдоли, — я бодро гляжу в глаза будущему! Я не ропщу даже на то, что некоторые из
моих товарищей по школе, сделавшись адвокатами, держат своих собственных лошадей, а некоторые, сверх того, имеют и клеперов!
„В нынешнее время, — сказал он, — во всех образованных государствах судопроизводство устроено на манер известных pieces a tiroir [пьес
с нарочито запутанной интригой (франц.)] (помню я эти пьесы,
мой друг; еще будучи в институте, в «La fille de Dominique» [«Дочь Доминика» (франц.)] игрывала).
Зная твое доброе сердце, я очень понимаю, как тягостно для тебя должно быть всех обвинять; но если начальство твое желает этого, то что же делать,
мой друг! — обвиняй! Неси сей крест
с смирением и утешай себя тем, что в мире не одни радости, но и горести! И кто же из нас может сказать наверное, что для души нашей полезнее: первые или последние! Я, по крайней мере, еще в институте была на сей счет в недоумении, да и теперь в оном же нахожусь.
Благородные твои чувства, в письме выраженные, очень меня утешили, а сестрица Анюта даже прослезилась, читая философические твои размышления насчет человеческой закоренелости. Сохрани этот пламень,
мой друг! сохрани его навсегда. Это единственная наша отрада в жизни, где, как тебе известно, все мы странники, и ни один волос
с головы нашей не упадет без воли того, который заранее все знает и определяет!
Подумай об этом, друг
мой, и сообразно
с сим располагай своим поведением!
Был наш Григорий Николаич волтерьянец, и Лафайет
с языка у него не сходил, а теперь лежит разбитый параличом да «все упование
мое на тя возлагаю» шепчет!
— Осмелюсь высказать
мою мысль вполне, — продолжал я
с чувством, — не нужно обескураживать, ваше превосходительство! нужно, чтоб они всегда
с полным доверием,
с возможною, так сказать, искренностью… Быть может, я слишком смел, ваше превосходительство! быть может,
мои скромные представления…
Знакомство
мое с Феофаном было очень оригинально.
Много помог мне и уланский офицер, особливо когда я открыл ему раскаяние Филаретова. Вот истинно добрейший малый, который даже сам едва ли знает, за что под арестом сидит! И сколько у него смешных анекдотов! Многие из них я генералу передал, и так они ему пришли по сердцу, что он всякий день, как я вхожу
с докладом, встречает меня словами:"Ну, что, как наш улан! поберегите его,
мой друг! тем больше, что нам
с военным ведомством ссориться не приходится!"
Никогда, даже когда была молода, ни одного романа
с таким интересом не читывала,
с каким прочла последнее твое письмо. Да,
мой друг! мрачны, ах, как мрачны те ущелия, в которых, лишенная христианской поддержки, душа человеческая преступные свои ковы строит!
Дело, о котором я говорил вам в последнем письме
моем, продолжало развиваться
с ужасающею быстротой.
Милая маменька! Помнится, что в одном из предыдущих писем я разъяснял вам
мою теорию отношений подчиненного к начальнику. Я говорил, что
с начальниками нужно быть сдержанным и всячески избегать назойливости. Никогда не следует утомлять их… даже заявлениями преданности. Всё в меру, милая маменька! все настолько; чтобы физиономия преданного подчиненного не примелькалась, не опротивела!
К довершению всего, неудача
моя с быстротою молнии облетела все наше ведомство. Товарищи смотрят на меня
с двусмысленными улыбками и при
моем появлении шепчутся между собою. Вчера — зависть, сегодня — недоброжелательство и насмешки. Вот круг, в котором осуждена вращаться преданность…
О, Феофан Филаретов! как часто и
с какою отрадой я вспоминаю о тебе в
моем уединении! Ты сказал святую истину: в нашем обществе (зачеркнуто:"ведомстве") человек, ищущий справедливости, находит одно из двух: или ров львиный, или прелесть сиренскую!..
И я вновь верну себе благосклонность
моего начальника и вновь, еще
с большею пламенностью, возьму в свои руки бразды обвинения.
Ранним утром поезд примчал нас в Т***. Я надеялся, что найду тут своих лошадей, но за мной еще не приехали. В ожидании я кое-как приютился в довольно грязной местной гостинице и, имея сердце чувствительное, разумеется, не утерпел, чтобы не повидаться
с дорогими свидетелями
моего детства:
с постоялым двором и его бывшим владельцем.
Конечно, я понимал, что и против такого капитального соображения не невозможны возражения, но
с другой стороны, что может произойти, если вдруг Осипу Иванычу в
моем скромно выраженном мнении вздумается заподозрить или «превратное толкование», или наклонность к «распространению вредных идей»!
Напрасно буду я заверять, что тут даже вопроса не может быть, —
моего ответа не захотят понять и даже не выслушают, а будут
с настойчивостью, достойною лучшей участи, приставать:"Нет, ты не отлынивай! ты говори прямо: нужны ли армии или нет?"И если я, наконец, от всей души, от всего
моего помышления возопию:"Нужны!"и, в подтверждение искренности
моих слов, потребую шампанского, чтоб провозгласить тост за процветание армий и флотов, то и тогда удостоюсь только иронической похвалы, вроде:"ну, брат, ловкий ты парень!"или:"знает кошка, чье мясо съела!"и т. д.
Осип Иваныч тоже встал
с дивана и по всем правилам гостеприимства взял
мою руку и обеими руками крепко сжал ее. Но в то же время он не то печально, не то укоризненно покачивал головой, как бы говоря:"Какие были родители и какие вышли дети!"
С немногими оставшимися в живых стариками и старухами, из бывших дворовых, ютился он в подвальном этаже барского дома, получая ничтожное содержание из доходов, собираемых
с кой-каких сенных покосов, и, не без тайного ропота на
мое легкомыслие, взирал, как разрушение постепенно клало свою руку на все окружающее.
Мне начинает казаться, что на меня со всех сторон устремлены подозрительные взоры, что в голове человека,
с которым я имею дело, сама собою созревает мысль:"А ведь он меня хочет надуть!"И кто же может поручиться, что и в
моей голове не зреет та же мысль? не думаю ли и я
с своей стороны:"А ведь он меня хочет надуть!"
Поэтому он впал в какую-то суетливую деятельность, в одно и то же время знакомя меня
с положением
моего имения и разведывая под рукой, не навернется ли где подходящего покупщика.
В тоне голоса Лукьяныча слышалось обольщение. Меня самого так и подмывало, так и рвалось
с языка:"А что, брат, коли-ежели"и т. д. Но, вспомнив, что если однажды я встану на почву разговора по душе, то все
мои намерения и предположения относительно «конца» разлетятся, как дым, — я промолчал.
— Чего же лучше-с! Вот не угодно ли на
моей лошади хоть в Филипцево съездить. И Степана Лукьяныча
с собой захватим.
И чем дольше я думал, тем больше и больше таяла
моя недавняя решимость действовать
с умом. И по мере того как она исчезала, на ее место, сначала робко, но потом все настойчивее и настойчивее, всплывала другая решимость: бросить! Бросить все и бежать!
На вопрос
мой, что случилось, мне отвечали, что приехал купец Бородавкин и вместе
с Зайцем и Лукьянычем отправился осматривать дачу.
И увы! я
с горестью должен сознаться, что фамилия
моя ровно ничего не сказала ей, кроме того, что я к — ский помещик и как-то летом был у Осипа Иваныча
с предложением каких-то земельных обрезков.
Предложение
мое встретило радушный прием. Марья Потапьевна томно улыбнулась и даже, оставив горизонтальное положение на кушетке, повернулась в
мою сторону; «калегварды» переглянулись друг
с другом, как бы говоря: nous allons rire. [сейчас посмеемся (франц.)]
В 1848 году путешествовали мы
с известным адвокатом Евгением Легкомысленным (для чего я привлек к
моему рассказу адвоката Легкомысленного — этого я и теперь объяснить себе не могу; ежели для правдоподобия, то ведь в 1848 году и адвокатов, в нынешнем значении этого слова, не существовало!!) по Италии, и, как сейчас помню, жили мы в Неаполе, волочились за миловидными неаполитанками, ели frutti di mare [дары моря (итал.)] и пили una fiasca di vino. [фляжку вина (итал.)]
Я кончил, но, к удивлению, история
моя не произвела никакого эффекта. Очевидно, я адресовался
с нею не туда, куда следует. «Калегварды» переглядывались. Марья Потапьевна как-то вяло проговорила...
— Так-с, так-с, совершенно
с вами согласен… Vous avez saisi mon idee! [Вы уловили
мою мысль! (франц.)] А впрочем, вы, кажется, и из корпуса вышли первым, если не ошибаюсь…
— Здесь в один вечер тысячи летят, — продолжал, как бы угадывая
мою мысль, Зачатиевский, — а старому приятелю, можно сказать, слуге — грибков да маслица-с. А беготни сколько!
с утра до вечера словно в котле кипишь! Поверите ли, даже службой неглижировать стал.
— У нас ведь до четырех часов материя-то эта длится… Н-да-с, так вы, значит, удивлены? А уже мне-то какой сюрприз был, так и вообразить трудно! Для вас-то, бывало, он все-таки принарядится, хоть сюртучишко наденет, а ведь при мне… Верите ли, — шепнул он мне на ухо, — даже при семейных
моих, при жене-с…
— Самая это, ваше сиятельство, полезная вещь будет! А для простого народа, для черняди, легость какая — и боже ты
мой! Потому что возьмем, к примеру, хоть этот самый хмель: сколько теперича его даром пропадает! Просто,
с позволения сказать, в навоз валят! А тогда, значит, всякий, кто даже отроду хмелем не занимался, и тот его будет разводить. Потому, тут дело чистое: взял, собрал в мешок, представил в прессовальное заведение, получил денежки — и шабаш!