Неточные совпадения
Он не имеет надежной крепости, из которой мог бы делать набеги на бунтующую плоть; не имеет и укромной лазейки, из которой мог бы
послать «бодрому духу» справедливый укор, что вот
как ни дрянна и ни немощна плоть, а все-таки почему-нибудь да берет же она над тобою, «бодрым духом», верх.
Подобно лунатику, он
идет навстречу препятствию, столь же чуждый сознательному намерению преодолеть его,
как и сознательному опасению разбить себе лоб.
Но
какая же может
пойти на ум работа, если этот ум подавлен призраками, если он вращается в какой-то нескончаемой пустоте, из которой нет другого выхода, кроме отчаяния?
Дорога от М. до Р.
идет семьдесят верст проселком. Дорога тряска и мучительна; лошади сморены, еле живы; тарантас сколочен на живую нитку; на половине дороги надо часа три кормить. Но на этот раз дорога была для меня поучительна. Сколько раз проезжал я по ней, и никогда ничто не поражало меня: дорога
как дорога, и лесом
идет, и перелесками, и полями, и болотами. Но вот лет десять,
как я не был на родине, не был с тех пор,
как помещики взяли в руки гитары и запели...
— Это чтобы обмануть, обвесить, утащить — на все первый сорт. И не то чтоб себе на пользу — всё в кабак! У нас в М. девятнадцать кабаков числится —
какие тут прибытки на ум
пойдут! Он тебя утром на базаре обманул, ан к полудню, смотришь, его самого кабатчик до нитки обобрал, а там, по истечении времени, гляди, и у кабатчика либо выручку украли, либо безменом по темю — и дух вон. Так оно колесом и
идет. И за дело! потому, дураков учить надо. Только вот что диво: куда деньги деваются, ни у кого их нет!
— Это
как от Каретного-то ряда
пойдешь?..
— Так-то вот мы и живем, — продолжал он. — Это бывшие слуги-то! Главная причина: никак забыть не можем. Кабы-ежели бог нам забвение
послал, все бы, кажется, лучше было. Сломал бы хоромы-то, выстроил бы избу рублей в двести, надел бы зипун, трубку бы тютюном набил… царствуй! Так нет, все хочется,
как получше. И зальце чтоб было, кабинетец там, что ли, «мадам! перметте бонжур!», «человек! рюмку водки и закусить!» Вот что конфузит-то нас! А то
как бы не жить! Житье — первый сорт!
Другой голос отвечает: «Хорошо бы это, только
как же тут быть! теперича у нас молоко-то робята хлебают, а тогда оно, значит, на недоимки
пойдет?..»
—
Как выгнали, это, они меня,
иду я к себе домой и думаю: за что он меня обидел!
— Они самые-с. Позвольте вам доложить! скажем теперича хошь про себя-с. Довольно я низкого звания человек, однако при всем том так себя понимаю, что, кажется, тыщ бы не взял, чтобы, значит, на одной линии с мужиком
идти! Помилуйте! одной, с позволения сказать, вони… И боже ты мой! Ну, а они — они ничего-с! для них это, значит, заместо
как у благородных господ амбре.
"По получении твоего письма, голубчик Николенька, сейчас же
послала за отцом Федором, и все вместе соединились в теплой мольбе всевышнему о ниспослании тебе духа бодрости, а начальникам твоим долголетия и нетленных наград. И когда все это исполнилось, такое в душе моей сделалось спокойствие,
как будто тихий ангел в ней пролетел!
— Должно быть, ваш генерал помещение для облигаций выгодное нашел; ну, акции-то и
пойдут,
как будто на придачу.
Долго мы ехали большою дорогой и не заводили разговора. Мне все мерещился"кандауровский барин"."Чуть-чуть не увезли!" —
как просто и естественно вылилась эта фраза из уст Николая Осипыча! Ни страха, ни сожаления, ни даже изумления.
Как будто речь
шла о поросенке, которого чуть-чутьне задавили дорогой!
— Ишь
какой вырос! — говорил между тем Лукьяныч, — вот недели через две зацветут липы,
пойдет, это, дух — и не выйдешь отсюда! Грибов сколько — всё белые! Орешник вон в том углу засел — и не додерешься! Малина, ежевика…
— Опять ежели теперича самим рубить начать, — вновь начал Лукьяныч, — из каждой березы верно полсажонок выйдет. Ишь
какая стеколистая выросла — и вершины-то не видать! А под парками-то восемь десятин — одних дров полторы тыщи саженей выпилить можно! А молодятник сам по себе! Молодятник еще лучше после вырубки
пойдет! Через десять лет и не узнаешь, что тут рубка была!
Нет, лучше уйти!
какие тут тысячи, десятки тысяч саженей дров!
Пойдет ли на ум все это обилие гвоздья, кирпича, изразца, которым соблазняет меня старик! Кончить и уйти — вот это будет хорошо!
— Здешний, из Долгинихи, Федор Никитин Чурилин. А Зайцем прозван оттого, что он на всяком месте словно бы из-под куста выпрыгнул. Где его и не ждешь, а он тут. Крестьянством не занимается, а только маклерит. Чуть где прослышит, что в разделку
пошло — ему уж и не сидится. С неделю места есть,
как он около нас кружит, да я все молчал. Сам, думаю, придет — ан вот и пришел.
— И
какой еще лес-то
пойдет! В десять лет и не узнаешь, была ли тут рубка или нет! Место же здесь боровое, ходкое!
— Да, сударь, всякому люду к нам теперь ходит множество. Ко мне — отцы, народ деловой, а к Марье Потапьевне — сынки наведываются. Да ведь и то сказать: с молодыми-то молодой поваднее, нечем со стариками. Смеху у них там… ну, а иной и глаза таращит — бабенке-то и лестно, будто
как по ней калегвардское сердце сохнет! Народ военный, свежий, саблями побрякивает — а время-то, между тем,
идет да
идет. Бывают и штатские, да всё такие же румяные да пшеничные — заодно я их всех «калегвардами» прозвал.
— Да вы спросите, кто медали-то ему выхлопотал! — ведь я же! — Вы меня спросите, что эти медали-то стоят! Может, за каждою не один месяц, высуня язык, бегал… а он с грибками да с маслицем! Конечно, я за большим не гонюсь…
Слава богу! сам от царя жалованье получаю… ну, частная работишка тоже есть… Сыт, одет… А все-таки,
как подумаешь: этакой аспид, а на даровщину все норовит! Да еще и притесняет! Чуть позамешкаешься — уж он и тово… голос подает: распорядись… Разве я слуга… помилуйте!
— Ежели верить Токвилю… — начинают шептать его губы (генерал — член губернского земского собрания, в которых Токвиль,
как известно, пользуется
славой почти народного писателя), но мысль вдруг перескакивает через Токвиля и круто заворачивает в сторону родных представлений, — в бараний рог бы тебя, подлеца! — уже не шепчет, а гремит генерал, — туда бы тебя, христопродавца, куда Макар телят не гонял!
Одним словом, все
шло как нельзя лучше желать, и ни о
каких признаках, предвещающих пришествие Антошки homo novus, не было и в помине.
Архипушка, деревенский дурачок, малый лет уж за пятьдесят,
как нарочно
шел в это время мимо господской усадьбы, поднявши руки в уровень с головой, болтая рукавами своей пестрядинной рубахи, свистя и мыча.
Холодность эта мало-помалу перешла и на Агнушку, особливо с тех пор,
как генерал, однажды стоя у окна, увидал, что Агнушка, озираясь,
идет со скотного двора и что-то хоронит под фартуком.
Прошло уже лет шестнадцать с тех пор,
как он не бывал в Воплине, и в течение этого времени он успел значительно
пойти кверху. Уже года четыре он нес на плечах своих генеральский чин, но, к сожалению, я должен сознаться, что он нес его,
как раб лукавый, постоянно вводивший в заблуждение благодеющее ему начальство.
— Да-с, любезнейший родитель! Не могу похвалить ваши порядки! не могу-с!
Пошел в сад — ни души! на скотном — ни души! на конном — хоть шаром покати! Одного только ракалью и нашел — спит брюхом кверху! И надобно было видеть,
как негодяй изумился, когда я ему объяснил, что он нанят не для спанья, а для работы! Да-с! нельзя похвалить-с! нельзя-с!
После обеда, едва старик успел вымолвить:"Ну, теперь я
пойду…" —
как уже Петенька схватился за фуражку и исчез из дома.
— Нехороши наши места стали, неприглядны, — говорит мой спутник, старинный житель этой местности, знающий ее
как свои пять пальцев, — покуда леса были целы — жить было можно, а теперь словно последние времена пришли. Скоро ни гриба, ни ягоды, ни птицы — ничего не будет.
Пошли сиверки, холода, бездождица: земля трескается, а пару не дает. Шутка сказать: май в половине, а из полушубков не выходим!
— Да тоже главная причина та, что всякий норовит поскорей нажиться. У нас в городе и сейчас все лавки больной говядиной полнехоньки. Торговец-то не смотрит на то,
какой от этого разор будет, а норовит,
как бы ему барыша поскорей нажить. Мужик купит на праздник говядинки, привезет домой, вымоет, помои выплеснет, корова понюхает — и
пошла язва косить!
— Послушай! Да
какой же еще больше розни, чем та, которая, по твоим же словам, теперь
идет! Ни собственности, ни нравственности. Французская болезнь… чего хуже!
— "Прекрасно, — отвечаю я, — я первый соглашаюсь с вами, я даже
иду далее вас и утверждаю, что совместное существование таких представлений,
как вечность и владение, есть не что иное,
как неестественнейший конкубинат.
Идет ли речь о женском образовании — Тебеньков тут
как тут; напишет ли кто статью о преимуществах реального образования перед классическим — прежде всего спешит прочесть ее Тебенькову; задумается ли кто-нибудь о средствах к устранению чумы рогатого скота —
идет и перед Тебеньковым изливает душу свою.
Долгое время мы
шли молча, и я другого ничего не слышал, кроме того,
как из взволнованной груди моего друга вылетало негодующее фырканье.
Овладейте, господа! дайте движению надлежащее направление — et alors tout Гa ira comme sur des roulettes! [и тогда все
пойдет как по маслу! (франц.)]
Но Марья Петровна уже вскочила и выбежала из комнаты. Сенечка побрел к себе, уныло размышляя по дороге, за что его наказал бог, что он ни под
каким видом на маменьку потрафить не может. Однако Марья Петровна скоро обдумалась и
послала девку Палашку спросить"у этого, прости господи, черта", чего ему нужно. Палашка воротилась и доложила, что Семен Иваныч в баньку желают сходить.
— Уйдешь ли ты в баню, мерзавец! — крикнула наконец Марья Петровна, но таким голосом, что Сенечке стало страшно. И долго потом волновалась Марья Петровна, и долго разговаривала о чем-то сама с собой, и все повторяла:"Лишу! ну,
как бог свят лишу я этого подлеца наследства! и перед богом не отвечу!"С своей стороны, Сенечка хоть и
пошел в баню, но не столько мылся в ней, сколько размышлял:"Господи, да отчего же я всем угодил, всем заслужил, только маменьке Марье Петровне ничем угодить и заслужить не могу!"
Результаты в обоих случаях выходили одинаковые, и действительно, Митенька
шел вперед столь же быстрыми шагами,
как и Сенечка, с тою только разницей, что Сенечка мог надеяться всплыть наверх в таком случае, когда будет запрос на пошлецов восторженных, а Митенька — в таком, когда будет запрос на пошлецов непромокаемых.
И припоминала ей беспощадная память все оскорбления, на которые был так щедр ее любимчик; подсказывала она ей,
как он однажды, пьяный, ворвался к ней в комнату и, ставши перед ней с кулаками, заревел:"Сейчас
послать в город за шампанским, не то весь дом своими руками передушу!""И передушил бы!" — невольно повторяет Марья Петровна при этом воспоминании.
Напротив того, Феденька,
как буян по натуре, действовал убеждением, так сказать, механическим: вспылит, подымет дым коромыслом, порой чуть-чуть не убьет, но через десять минут опять успокоится и опять
пошел шутки шутить.
За обедом все
шло по-сказанному; Марья Петровна сама выбирала и накладывала лучшие куски на тарелки Митеньке, Феденьке и Пашеньке и потом, обращаясь к Сенечке, прибавляла:"Ну, а ты,
как старший, сам себе положишь, да кстати уж и Петеньке наложи".
Едет Сенечка на перекладной, едет и дремлет. Снится ему, что маменька костенеющими руками благословляет его и говорит:"Сенечка, друг мой! вижу, вижу, что я была несправедлива против тебя, но так
как ты генерал, то оставляю тебе… мое материнское благословение!"Сенечка вздрагивает, кричит на ямщика:"
пошел!"и мчится далее и далее, до следующей станции.
В тот же день,
как я отправил тебе последнее письмо, я, по обыкновению,
пошел обедать к полковнику… Ах, maman! Вероятно, я тогдасделал что-нибудь такое, в чем и сам не отдавал себе отчета!..
— И представь себе,
какую клевету на него взвели: будто он у них Гулино отнял! У них! Гулино! знаешь: это
как к селу-то подъезжаешь, у самой почти что околицы — тут у меня еще прехорошенькая сосновая рощица нынче
пошла!
Может быть, он и тогда, при жизни мужа, уж думал:"Мерзавец этот Савка!
какую штучку поддел! вон
как она ходит! ишь! ишь! так по струнке и семенит ножками!"И кто же знает, может быть, он этому Савке, другу своему, даже подсыпал чего-нибудь, чтоб поскорей завладеть этою маленькою женщиной, которая так охотно
пойдет за тем, кто первый возьмет ее за ручку, и потом всю жизнь будет семенить ножками по струнке супружества!
И согласия моего на твою фантазию не изъявляю, а приказываю,
как христианка и мать: продолжай по юридистической части
идти,
как тебе от меня и от бога сие предназначено.
Деньги — это, во-первых, не сопряжено ни с
какими личными хлопотами: вынул из кармана, отсчитал — и
пошел себе по Невскому щеголять; а во-вторых — это жертва, которую всякий оценить и сосчитать в состоянии.
Я желаю, чтоб вы меня поняли, почтеннейший дядюшка, я знаю, что вам мое предложение не может нравиться, но так
как тут дело
идет о том, чтоб вырвать человека из омута и дать ему возможность остаться честным, то полагаю, что можно и побеспокоить себя.
— Это я их, должно быть, в те поры простудил,
как в первый холерный год рекрутов в губернию сдавать ездил, — рассказывал он. — Схватили их тогда наускори, сейчас же в кандалы нарядили — и айда в дорогу! Я было за сапожишками домой побежал, а маменька ваша, царство небесное, увидела в окошко да и поманила: это, мол, что еще за щеголь выискался — и в валенках будешь хорош! Ан тут,
как на грех, оттепель да слякоть
пошла — ну, и схватил, должно полагать.
— Да не слыхать н'ишто. Видится,
как будто она в доме-то головой. Он все председателем в управе состоит, больше в городе живет, а она здесь распоряжается. Нынче, впрочем, у них не очень здорово. Несчастья
пошли. Сначала-то сын старшенький изобидел…
Женщина с ребяческими мыслями в голове и с пошло-старческими словами на языке; женщина, пораженная недугом институтской мечтательности и вместе с тем по уши потонувшая в мелочах самой скаредной обыденной жизни; женщина, снедаемая неутолимою жаждой приобретения и, в то же время, считающая не иначе,
как по пальцам; женщина, у которой с первым ударом колокола к «достойной» выступают на глазах слезки и кончик носа неизменно краснеет и которая, во время проскомидии, считает вполне дозволенным думать:"А что, кабы у крестьян пустошь Клинцы перебить, да потом им же перепродать?.