Неточные совпадения
— Так, балую. У меня теперь почесть четверть уезда земли-то в руках. Скупаю по малости, ежели кто от нужды продает. Да и услужить хочется —
как хорошему человеку не услужить! Все мы боговы слуги, все друг дружке тяготы нести должны. И с твоей землей у меня купленная земля по смежности есть. Твои-то клочки к прочим ежели присовокупить — ан дача
выйдет. А у тебя разве дача?
— Ишь
какой вырос! — говорил между тем Лукьяныч, — вот недели через две зацветут липы, пойдет, это, дух — и не
выйдешь отсюда! Грибов сколько — всё белые! Орешник вон в том углу засел — и не додерешься! Малина, ежевика…
— Опять ежели теперича самим рубить начать, — вновь начал Лукьяныч, — из каждой березы верно полсажонок
выйдет. Ишь
какая стеколистая выросла — и вершины-то не видать! А под парками-то восемь десятин — одних дров полторы тыщи саженей выпилить можно! А молодятник сам по себе! Молодятник еще лучше после вырубки пойдет! Через десять лет и не узнаешь, что тут рубка была!
— А ты бы вот съездил да показал барину-то,
как оно по-твоему
выходит!
—
Как не знать Осипа Иваныча! Довольно знаем. Послужил тоже его степенству. Да признаться, зацепочка, этта, небольшая у нас
вышла.
Веселый
вышел, да не успел, знаете, уйти,
как следом этот самый грек является.
Но исследователь все-таки отправлялся к Дерунову (нельзя: во-первых, местный Ротшильд, а во-вторых, и «сношения» надо же завести), калякал с ним, удивлял его легкостью воззрений и быстротою мысленных переходов — и в конце концов,
как и предсказывал Антошка,
выходил от него недовольный.
Сам батюшка постепенно привык смотреть на Стрелова,
как на благонадежнейшего сына церкви, и по окончании обедни всегда
высылал ему с дьячком просвиру.
— Вы! — продолжал между тем молодой генерал, расхаживая тревожными шагами взад и вперед по кабинету, — вы! вам нужна какая-нибудь тарелка щей, да еще чтоб трубка «Жукова» не
выходила у вас из зубов… вы! Посмотрите,
как у вас везде нагажено, насрамлено пеплом этого поганого табачища…
какая подлая вонь!
Антошка словно предчувствовал, что молодой генерал посетит его, и едва лодка, перевезшая Петеньку, успела причалить к «Мыску»,
как уже Стрелов, облеченный в праздничный костюм, помогал ему
выйти на берег.
А так
как помещик здесь исстари был властелином лесов, полей, лугов и всего, что на земле, и всего, что под землею, то и
выходит, что
как будто вся местность разом ликвидирует…
— Нехороши наши места стали, неприглядны, — говорит мой спутник, старинный житель этой местности, знающий ее
как свои пять пальцев, — покуда леса были целы — жить было можно, а теперь словно последние времена пришли. Скоро ни гриба, ни ягоды, ни птицы — ничего не будет. Пошли сиверки, холода, бездождица: земля трескается, а пару не дает. Шутка сказать: май в половине, а из полушубков не
выходим!
— Да сначала,
как уставную-то грамоту писал, перестарался уж очень. Землю, коя получше, за собой оставил, ан дача-то и
вышла у него клочьями. Тоже плут ведь он! думал:"Коли я около самой ихней околицы землю отрежу, так им и курицы некуда будет выпустить!" — ан
вышло, что курицы-то и завсе у него в овсе!
— Выгодное —
как не выгодное. Теперича, ежели мужика со всех сторон запереть, чтоб ему ни входу, ни выходу — чего еще выгоднее! Да ведь расчет-то этот нужно тоже с умом вести, сосчитать нужно, стоит ли овчинка выделки! Ну, а Григорий Александрыч не сосчитал, думал, что штрафы-то сами к нему в карман полезут — ан
вышло, что за ними тоже походить надо!
Выслушав это, князь обрубил разом. Он встал и поклонился с таким видом, что Тебенькову тоже ничего другого не оставалось
как, в свою очередь, встать, почтительно расшаркаться и
выйти из кабинета. Но оба вынесли из этого случая надлежащее для себя поучение. Князь написал на бумажке:"Франклин — иметь в виду,
как одного из главных зачинщиков и возмутителей"; Тебеньков же, воротясь домой, тоже записал:"Франклин — иметь в виду, дабы на будущее время избегать разговоров об нем".
Литература ликует, студенты ликуют, женщины ликуют, все вообще,
как бы сговорившись,
выходят на Невский с папиросами и сигарами в зубах!
Кончивши с поваром, Марья Петровна призывает садовника, который приходит с горшками, наполненными фруктами. Марья Петровна раскладывает их на четыре тарелки, поровну на каждую, и в заключение, отобрав особо самые лучшие фрукты, отправляется с ними по комнатам дорогих гостей. Каждому из них она кладет в потаенное место по нескольку отборных персиков и слив, исключая Сенечки, около комнаты которого Марья Петровна хотя и останавливается на минуту,
как бы в борении, но
выходит из борьбы победительницей.
Результаты в обоих случаях
выходили одинаковые, и действительно, Митенька шел вперед столь же быстрыми шагами,
как и Сенечка, с тою только разницей, что Сенечка мог надеяться всплыть наверх в таком случае, когда будет запрос на пошлецов восторженных, а Митенька — в таком, когда будет запрос на пошлецов непромокаемых.
— По Бальзаку, это именно настоящая пора любви. Удивительно, говорят,
как у этих сорокалетних баб оно знойно
выходит…
P. S. Вчера, в то самое время,
как я разыгрывал роли у Полины, Лиходеева зазвала Федьку и поднесла ему стакан водки. Потом спрашивала, каков барин? На что Федька ответил:"Барин насчет женского полу — огонь!"Должно быть, ей это понравилось, потому что сегодня утром она опять
вышла на балкон и стояла там все время, покуда я смотрел на нее в бинокль. Право, она недурна!"
— Да, но имеем ли мы право искать спокойствия, друг мой? Я вот тоже, когда глупенькая была, об том только и думала,
как бы без заботы прожить. А
выходит, что я заблуждалась.
Выходит, что мы,
как христиане, должны беспрерывно печься о присных наших!
— Ax, не говори этого, друг мой! Материнское сердце далеко угадывает! Сейчас оно видит, что и
как. Феогностушка подойдет — обнимет, поцелует, одним словом, все,
как следует любящему дитяти, исполнит. Ну, а Коронат — нет. И то же сделает, да не так
выйдет. Холоден он, ах,
как холоден!
— Ну, вот хоть бы… нет, ни за что не скажу! Помнишь, тогда сочинение это
вышло…"Les miserables", [«Отверженные» (франц.)] что ли… да нет, не скажу! Мне самой стыдно,
как вспомнишь иногда…
— Да, давеча,
как молотили, я
выходила — очень было хорошо! — отозвалась Машенька.
Обыкновенно в таких случаях прибегают к воспоминаниям,
как к такой нейтральной почве, на которой всего легче
выйти из затруднения, но мне как-то и вспоминать не хотелось.
Ясно, что делать мне больше было нечего. Я
вышел в залу и начал прощаться.
Как и водится, меня проводили «по-родственному». Машенька даже всплакнула.
— Но ведь это логически
выходит из всех твоих заявлений! Подумай только: тебя спрашивают, имеет ли право француз любить свое отечество? а ты отвечаешь:"Нет, не имеет, потому что он приобрел привычку анализировать свои чувства, развешивать их на унцы и граны; а вот чебоксарец — тот имеет, потому что он ничего не анализирует, а просто идет в огонь и в воду!"Стало быть, по-твоему, для патриотизма нет лучшего помещения,
как невежественный и полудикий чебоксарец, который и границ-то своего отечества не знает!
А так
как с подобного рода словами обыкновенно обращаются очень неряшливо, то
выходит, что выражение, само по себе требующее определения, делается, вследствие частого употребления, определяющим, дающим окраску целой совокупности жизненных подробностей.
Одним словом, как-то так
выходит, что мы точно с таким же правом называем себя членами государства, с
каким пустосвяты называют себя людьми религии.
Нет, было время, когда она называла себя консерваторкой и в этом качестве делала из окна ручкой проезжему кавалергарду и
выходила гулять не иначе
как в сопровождении ливрейного лакея.
— Помилуйте, наша ли свинья или ихняя! наша свинья — чистая, хлебная, а ихняя — что! Стервятиной свинью кормят, да еще требуют, чтоб она вкусом
вышла! А ты сперва свинью
как следует накорми, да потом уж с нее и спрашивай!
Нас попросили
выйти из вагонов, и, надо сказать правду, именно только попросили,а отнюдь не вытурили. И при этом не употребляли ни огня, ни меча — так это было странно! Такая ласковость подействовала на меня тем более отдохновительно, что перед этим у меня положительно подкашивались ноги. В голове моей даже мелькнула нахальная мысль:"Да что ж они об Страшном суде говорили!
какой же это Страшный суд! — или, быть может, он послебудет?