Неточные совпадения
Как истинно развитой человек, он гуляет и тут, и
там, никогда не налагая на себя никаких уз, но в то же время отнюдь не воспрещая, чтобы другие считали для себя наложение уз полезным.
— Это чтобы обмануть, обвесить, утащить — на все первый сорт. И не то чтоб себе на пользу — всё в кабак! У нас в М. девятнадцать кабаков числится —
какие тут прибытки на ум пойдут! Он тебя утром на базаре обманул, ан к полудню, смотришь, его самого кабатчик до нитки обобрал, а
там, по истечении времени, гляди, и у кабатчика либо выручку украли, либо безменом по темю — и дух вон. Так оно колесом и идет. И за дело! потому, дураков учить надо. Только вот что диво: куда деньги деваются, ни у кого их нет!
Поселился он в ту пору у Балясиных,
как в своем доме, и встал, и лег
там.
Я взглянул на вышку трактира.
Там, в открытом окне, стояла длинная фигура и махала платком в нашу сторону. Из-за нее выглядывало действительно нечто похожее на попа. Длинная фигура показалась мне
как будто знакомою.
Похлопывали Терпибедова по животу,
как бы нащупывая спрятанных
там курчат, пугали его, убирали со стола его тарелку с недоеденным кушаньем, словом, проделывали на нем весь скудный репертуар домашних театральных представлений.
— Так-то вот мы и живем, — продолжал он. — Это бывшие слуги-то! Главная причина: никак забыть не можем. Кабы-ежели бог нам забвение послал, все бы, кажется, лучше было. Сломал бы хоромы-то, выстроил бы избу рублей в двести, надел бы зипун, трубку бы тютюном набил… царствуй! Так нет, все хочется,
как получше. И зальце чтоб было, кабинетец
там, что ли, «мадам! перметте бонжур!», «человек! рюмку водки и закусить!» Вот что конфузит-то нас! А то
как бы не жить! Житье — первый сорт!
Что они
там говорили,
какие оправдания против моих доношений принесли — этого я не знаю.
— Не продали. Все,
как есть, в Р*** уехали. Приехали — а
там опять мы же. Только уж я
там, папенька, по пятидесяти копеечек купил.
— Ничему я этому не верю! — говорил он, —
как будто земля под стеклянным колпаком висит, и кто-то
там ею ворочает —
какие пустяки!
— Да, сударь, всякому люду к нам теперь ходит множество. Ко мне — отцы, народ деловой, а к Марье Потапьевне — сынки наведываются. Да ведь и то сказать: с молодыми-то молодой поваднее, нечем со стариками. Смеху у них
там… ну, а иной и глаза таращит — бабенке-то и лестно, будто
как по ней калегвардское сердце сохнет! Народ военный, свежий, саблями побрякивает — а время-то, между тем, идет да идет. Бывают и штатские, да всё такие же румяные да пшеничные — заодно я их всех «калегвардами» прозвал.
— А про такой, чтобы и поясница, и бедра — все чтобы в настоящем виде было! Ты французенке-то не верь: она перед тобой бедрами шевелит — ан
там одне юпки. Вот
как наша русская, которая ежели утробистая, так это точно!
Как почнет в хороводе бедрами вздрагивать — инда все нутро у тебя переберет!
— Конечно, ежели рассудить, то и за обедом, и за ужином мне завсегда лучший кусок! — продолжал он, несколько смягчаясь, — в этом онмне не отказывает! — Да ведь и то сказать: отказывай, брат, или не отказывай, а я и сам возьму, что мне принадлежит! Не хотите ли, — обратился он ко мне, едва ли не с затаенным намерением показать свою власть над «кусками», — покуда они
там еще режутся, а мы предварительную! Икра, я вам скажу,
какая! семга… царская!
Однако,
как осмотрел я всё
как следует, и вижу: тут местечко полезное,
там местечко, в другом месте — десятинка-с…
Там все смотрело уныло и заброшенно; редко-редко где весело поднялись и оделись листвой липки, но и то
как бы для того, чтобы сделать еще более резким контраст с окружающею наготой.
Итак, изречение: «не пойман — не вор»,
как замена гражданского кодекса, и французская болезнь,
как замена кодекса нравственного… ужели это и есть та таинственная подоплека, то искомое «новое слово», по поводу которых в свое время было писано и читано столько умильных речей? Где же основы и краеугольные камни? Ужели они сосланы на огород и стоят
там в виде пугал… для «дураков»?
— Сахарница-то сахарница, а уж выжига
какая — не приведи бог! — обратился ко мне Софрон Матвеич. — Ты только погости у ней — не выскочишь! Все одно что в Москве на Дербеновке:
там у тебя бумажник оберут, а она тебя напоит да вексель подсунет!
Вот с этих пор он и держит себя особняком и не без дерзости доказывает, что если б вот тут на вершок убавить, а
там на вершок прибавить (именно
как он в то время имел наглость почтительнейше полагать), то все было бы хорошо и ничего бы этого не было.
Там я найду ту милую causerie, [беседу (франц.)] полную неуловимых petits riens, [безделиц (франц.)] которая, не прибавляя ничего существенного к моему благополучию, тем не менее разливает известный bien etre [благостный покой (франц.)] во всем моем существе и помогает мне хоть на время забыть, что я не более,
как печальный осколок сороковых годов, живущий воспоминанием прошлых лучших дней и тщетно усиливающийся примкнуть к настоящему, с его «шумом» и его «crudites». [грубостью (франц.)]
Поэтому, когда им случалось вдвоем обедать, то у Марьи Петровны всегда до того раскипалось сердце, что она,
как ужаленная, выскакивала из-за стола и, не говоря ни слова, выбегала из комнаты, а Сенечка следом за ней приставал:"Кажется, я, добрый друг маменька, ничем вас не огорчил?"Наконец, когда Марья Петровна утром просыпалась, то, сплеснув себе наскоро лицо и руки холодною водой и накинув старенькую ситцевую блузу, тотчас же отправлялась по хозяйству и уж затем целое утро переходила от погреба к конюшне, от конюшни в контору, а
там в оранжерею, а
там на скотный двор.
В своем обществе Митенька называл Марью Петровну ma bonne pate de mere [моя добрая матушка (франц.)] и очень трогательно рассказывал,
как она
там хозяйничает в деревне, чтоб прилично содержать своих детей.
— Во имя…ну,
там всё,
как следует, по-старому… первое,сыну моему Семену,
как непочтительному…
То видится ему, что маменька призывает его и говорит:"Слушай ты меня, друг мой сердечный, Сенечка! лета мои преклонные, да и здоровье не то, что было прежде…"и в заключение читает ему завещание свое, читает без пропусков (не так,
как Митеньке:"
там, дескать, известные формальности"), а сплошь, начиная с во имяи кончая «здравым умом и твердою памятью», и по завещанию этому оказывается, что ему, Сенечке, предоставляется сельцо Дятлово с деревнею Околицей и село Нагорное с деревнями, а всего тысяча сорок две души…
P. S. Вчера, в то самое время,
как я разыгрывал роли у Полины, Лиходеева зазвала Федьку и поднесла ему стакан водки. Потом спрашивала, каков барин? На что Федька ответил:"Барин насчет женского полу — огонь!"Должно быть, ей это понравилось, потому что сегодня утром она опять вышла на балкон и стояла
там все время, покуда я смотрел на нее в бинокль. Право, она недурна!"
— Большой город. Париж, говорят, обширнее; ну, да ведь то уж Вавилон. Вот мы так и своим уездным городом довольны. Везде можно пользу приносить-с. И океан, и малая капля вод — кажется, разница, а
как размыслишь, то и
там, и тут — везде одно и то же солнце светит. Так ли я говорю-с?
Как будто бы она говорила:"
Как ты
там ни ораторствуй, а у меня"свои правила"есть".
— Ну, и слава богу. Благочестивый ваш папенька человек. Вот я так не могу: в будни рано встаешь, а в воскресенье все как-то понежиться хочется. Ну, и не поспеешь в церковь раньше,
как к Евангелию. А папенька ваш,
как в колокол ударили — он уж и
там.
Поэтому он относится к своим собственным принципам несколько озорно, и хотя защищает их очень прилично, но не нужно быть чересчур проницательным, чтобы заметить, что вся эта защита ведется
как будто бы «пур ле жанс», и что, в сущности, для него все равно, что восток, что запад, по пословице: была бы каша заварена, а
там хоть черт родись.
Там писалось:"Любовь к отечеству, чувство, бесподобное само по себе, приобретает еще больше значения, если взглянуть на него
как на одно из самых могущественных административных подспорьев…
— Знаю и все-таки говорю: государство
там как хочет, а свои дела впереди всего! А об птенцовских лугах так тебе скажу: ежели ты их себе не присудишь, так лучше и усадьбу, и хозяйство — всё зараньше нарушь! Плохо, мой друг, то хозяйство, где скота заведено пропасть, а кормить его нечем!
Директор принял его милостиво, пристально посмотрел ему в глаза,
как будто отыскивал
там следы чего-то, и, взяв из его рук докладную записку, дружески молвил...
И прожил бы он
там спокойно остальные дни живота своего и, по всем вероятиям, даже изобрел бы средство избавлять домашних птиц от типуна,
как вдруг получил от графини письмо:"Любезный куманек, господин Набрюшников!
— Хороша-то хороша. И критиков заранее устранил, и насчет этой дележки:"Об себе, мол, думаете, а старших забываете"… хоть куда! Только вот что я вам скажу: не бывать вороне орлом!
Как он
там ни топырься, а оставят они его по-прежнему на одних балыках!
Все трое заговорили разом:"У нас
как возможно! У нас — тишина! спокой!
каких еще
там конституциев! долой амуницию — чего лучше!"Гул стоял в отделении вагона от восклицаний, лишенных подлежащего, сказуемого и связки.