Неточные совпадения
Во-вторых, как это ни парадоксально на первый взгляд, но я могу сказать утвердительно, что все эти люди, в кругу которых я обращаюсь и которые взаимно видят друг в друге «политических врагов», — в сущности, совсем не враги, а просто бестолковые люди, которые не могут
или не хотят понять, что они болтают совершенно одно и то
же.
Как ни стараются они провести между собою разграничительную черту, как ни уверяют друг друга, что такие-то мнения может иметь лишь несомненный жулик, а такие-то — бесспорнейший идиот, мне все-таки сдается, что мотив у них один и тот
же, что вся разница в том, что один делает руладу вверх, другой
же обращает ее вниз, и что нет даже повода задумываться над тем, кого целесообразнее обуздать: мужика
или науку.
Меньшинство
же (лгуны-фанатики) хотя и подвергает себя обузданию, наравне с массою простецов, но неизвестно еще, почему люди этого меньшинства так сильно верят в творческие свойства излюбленного ими принципа, потому ли, что он влечет их к себе своими внутренними свойствами,
или потому, что им известны только легчайшие формы его.
Но, скажут, быть может, многие, что
же нам до того, сознательно
или бессознательно примиряется человек с жизнью?
Ужели
же, хотя в виду того, что простец съедобен, — что он представляет собою лучшую anima vilis, [«гнусную душу», то есть подопытное животное (лат.)] на которой может осуществляться закон борьбы за существование, — ужели в виду хоть этих удобств найдется себялюбец из «крепких», настолько ограниченный, чтобы желать истребления «простеца»
или его окончательного обессиления?
— Позволю себе спросить вас: ежели бы теперича они не злоумышляли, зачем
же им было бы опасаться, что их подслушают? Теперича, к примеру, если вы,
или я,
или господин капитан… сидим мы, значит, разговариваем… И как у нас злых помышлений нет, то неужели мы станем опасаться, что нас подслушают! Да милости просим! Сердце у нас чистое, помыслов нет — хоть до завтрева слушайте!
— Позвольте мне сказать! Имею ли
же я, наконец, основание законные свои права отыскивать
или должен молчать? Я вашему высокородию объясняю, а вы мне изволите на какую-то инстанцию указывать! Я вам объясняю, а не инстанции-с! Ведь они всего меня лишили: сперва учительского звания, а теперь, можно сказать, и собственного моего звания…
Зная твое доброе сердце, я очень понимаю, как тягостно для тебя должно быть всех обвинять; но если начальство твое желает этого, то что
же делать, мой друг! — обвиняй! Неси сей крест с смирением и утешай себя тем, что в мире не одни радости, но и горести! И кто
же из нас может сказать наверное, что для души нашей полезнее: первые
или последние! Я, по крайней мере, еще в институте была на сей счет в недоумении, да и теперь в оном
же нахожусь.
Поэтому, в видах моей
же собственной пользы, необходимо, чтобы меня забыли
или, лучше сказать, чтобы я напомнил о себе на другом поприще.
И кто
же этот сердцеведец, который счел своею обязанностью проникнуть в душу"кандауровского барина"и обличить ее тайные помыслы? — Увы! это становой пристав, это бывший куроед, а теперешний эксперт по части благонадежности
или неблагонадежности обывательских убеждений!
Еще на днях один становой-щеголь мне говорил:"По-настоящему, нас не становыми приставами, а начальниками станов называть бы надо, потому что я, например, за весь свой стан отвечаю: чуть ежели кто ненадежен
или в мыслях нетверд — сейчас
же к сведению должен дать знать!"Взглянул я на него — во всех статьях куроед! И глаза врозь, и руки растопырил, словно курицу поймать хочет, и носом воздух нюхает. Только вот мундир — мундир, это точно, что ловко сидит! У прежних куроедов таких мундирчиков не бывало!
— И какой еще лес-то пойдет! В десять лет и не узнаешь, была ли тут рубка
или нет! Место
же здесь боровое, ходкое!
Если
же у кума было нельзя приютиться (Зачатиевский был необыкновенно плодущ, и не всегда в его квартире имелся свободный угол), в таком случае Дерунов нанимал дешевенький нумер в гостинице «Рига»
или у Ротина, и там все его издержки, сверх платы за нумер, ограничивались требованием самовара, потому что чай и сахар у него были свои, а вместо обеда он насыщался холодными закусками с сайкой, покупаемыми у лоточников.
— И ни боже мой! — говорит он. — у нас и заведениев этих нет! Помилуйте! примерно, ежели теперича мужик
или хоша мещанин… ну, где
же им этой самой прессовке обучиться!
Вот Толстопятов господин
или кандауровский барин — все они меня точно так
же спрашивали:"Отчего, мол, Антон, землю нынче работать — себе в убыток?"
Целую неделю потом Стрелов ходил точно опущенный в воду и при докладе генералу говорил печально и как-то особенно глубоко вздыхал. В то
же время девица Евпраксея сделалась сурова и неприступна. Прочая прислуга, вся подобранная Стреловым, приняла какой-то особенный тон, не то жалостливый, не то пренебрежительный. Словом сказать, в доме воцарился странный порядок, в котором генерал очутился в роли школьника, с которым, за фискальство
или другую подлость, положено не говорить.
— Представь себе, однако, что у тебя своего
или нет,
или мало: неужто
же ты…
— Если он ему обещал… положим, десять
или пятнадцать тысяч… ну, каким
же образом он этакому человеку веры не даст? Вот так история!! Ну, а скажите, вы после этого видели эскулапа-то?
И я мог недоумевать!"),
или, что одно и то
же, как только приступлю к написанию передовой статьи для"Старейшей Российской Пенкоснимательницы"(статья эта начинается так:"Есть люди, которые не прочь усумниться даже перед такими бесспорными фактами, как, например, судебная реформа и наши всё еще молодые, всё еще неокрепшие, но тем не менее чреватые благими начинаниями земские учреждения"и т. д.), так сейчас, словно буря, в мою голову вторгаются совсем неподходящие стихи...
В-третьих, наконец, не напрасно
же сложилась на миру пословица: не боги горшки обжигают, а чем
же, кроме"обжигания горшков", занимается современный русский человек, к какому бы он полу
или возрасту ни принадлежал?
На эту тему мы беседовали довольно долго (впрочем, говорила все время почти одна она, я
же, что называется, только реплику подавал), хотя и нельзя сказать, чтоб разговор этот был разнообразен
или поучителен. Напротив, должно думать, что он был достаточно пресен, потому что, под конец, я таки не удержался и зевнул.
— Но отчего
же! Если б с вами говорил человек равнодушный
или зложелательный, перед которым вам было бы опасно душу открыть…
— За делом, что ли, за каким приехал,
или так? — спросила она меня, когда кончились первые излияния, в которых главную роль играли пожимания рук, оглядывания и восклицания:"Ах, как постарел!"
или:"Ах, как поседел!" — за которыми, впрочем, сейчас
же следовало:"Что ж я, однако ж: совсем не постарел! какой был, такой и остался… даже удивительно!"
— Ну… сделать…
или, как это… уступить… Господи, боже мой! да что
же это за несчастие на меня! Я так всегда тебя уважала, да и ты всегда со мной «по-родственному» был… и вдруг такой разговор! Право, хоть бы наши поскорее приехали, а то ты меня точно в плен взял!
— Ах, молодые люди, молодые люди! — вступилась Машенька, — все-то бы вам покощунствовать! А разве худое дело — хоть бы просвиры! ведь они… божественные! Ну,
или покрестить — отчего
же и не перекрестить в путь шествующих!
— Отчего
же? Ведь доискаться, что человек между грядами спрятался,
или допросить его так, чтоб ему тепло сделалось, — право, все это становой может сделать если не лучше (не забудьте, на его стороне опыт прежних лет!), то отнюдь не хуже, нежели любой юрист.
Проезжая мимо базарной площади в присутствие
или мчась на почтовых мимо сел и деревень к месту производства следствия, мы столь
же мало видели народ, как мало видит его и любой петербуржец, проезжающий мимо Сенной
или Конной площади.
Из обращения Тейтча к германскому парламенту мы узнали, во-первых, что человек этот имеет общее a tous les coeurs bien nes [всем благородным сердцам (франц.)] свойство любить свое отечество, которым он почитает не Германию и даже не отторгнутые ею, вследствие последней войны, провинции, а Францию; во-вторых, что, сильный этою любовью, он сомневается в правильности присоединения Эльзаса и Лотарингии к Германии, потому что с разумными существами (каковыми признаются эльзас-лотарингцы) нельзя обращаться как с неразумными, бессловесными вещами,
или, говоря другими словами, потому что нельзя разумного человека заставить переменить отечество так
же легко, как он меняет белье; а в-третьих, что, по всем этим соображениям, он находит справедливым, чтобы совершившийся факт присоединения был подтвержден спросом населения присоединенных стран, действительно ли этот факт соответствует его желаниям.
— Ну да, я их-то и называю диалектическими приемами. Потому что если б наши исходные пункты были действительно разные, то и результаты их были бы разные. Но этого нет, а следовательно, при одинаковых результатах, какая
же надобность знать, откуда кто отправляется: с Плющихи ли в столичном городе Москве,
или с Офицерской в столичном городе Петербурге?
Через некоторое время исчезнувший так
же торопливо появлялся вновь, один
или с новыми индивидуумами, и опять начинался оживленный шепот.
И вот крики боли начинают мало-помалу стихать, и недавний вопль:"Унизительно, стыдно, больно!"сменяется другим:"Лучше не думать!"Затем человек уже делается рассудительным; в уме его постепенно образуется представление о неизбежном роке, о гнетущей силе обстоятельств, против которой бесполезно,
или, по малой мере, рискованно прать, и наконец, как достойное завершение всех этих недостойностей, является краткий, но имеющий решающую силу афоризм:"Надо
же жить!"
— Дома — святое дело! — начал наконец Василий Иваныч, — это так только говорят, что за границей хорошо, а как
же возможно сравнить? Вот хоть бы насчет еды: у нас ли еда
или за границей?
— Как
же возможно! наша ли еда
или заграничная!
— Опять
же насчет провизии! наша ли еда
или ихняя!
Нас попросили выйти из вагонов, и, надо сказать правду, именно только попросили,а отнюдь не вытурили. И при этом не употребляли ни огня, ни меча — так это было странно! Такая ласковость подействовала на меня тем более отдохновительно, что перед этим у меня положительно подкашивались ноги. В голове моей даже мелькнула нахальная мысль:"Да что ж они об Страшном суде говорили! какой
же это Страшный суд! —
или, быть может, он послебудет?