Неточные совпадения
С тех пор и народ «стал слаб» и все мы оказались «просты…
ах, как мы просты!», и «немец нас одолел!»
Да, немец.
— Что же тут…
ах,
да! понимаю! «Остальное складывают в общую массу»… стало быть, и ленивый, и ретивый…
да! это так! ведь это почти что «droit au travail». [право на труд (франц.)]
Опять и это: «Всякий будто человек может сам себе удовлетворение сделать» — где же это видано! в каких бессудных землях-с! «
Ах! думаю, далеконько вы, Валериан Павлыч, камешок-то забрасываете,
да как бы самим потом вытаскивать его не пришлось!» И сейчас же мне, сударь, после того мысль вошла.
Никогда, даже когда была молода, ни одного романа с таким интересом не читывала, с каким прочла последнее твое письмо.
Да, мой друг! мрачны,
ах, как мрачны те ущелия, в которых, лишенная христианской поддержки, душа человеческая преступные свои ковы строит!
— Вот это самое и он толковал,
да вычурно что-то. Много,
ах, много нынче безместных-то шляется! То с тем, то с другим. Намеднись тоже Прокофий Иваныч — помещик здешний, Томилиным прозывается — с каменным углем напрашивался: будто бы у него в имении не есть этому углю конца. Счастливчики вы, господа дворяне! Нет-нет
да что-нибудь у вас и окажется! Совсем было капут вам — ан вдруг на лес потребитель явился. Леса извели — уголь явился. Того гляди, золото окажется — ей-богу, так!
— Одного лозняку тут на всю жизнь протопиться станет! Мы уж сколько лет им протапливаемся, а все его, каторжного, не убывает. Хитер, толстомясой (то есть Дерунов)! За всю Палестину пять тысяч надавал!
Ах, дуй те горой!
Да тут одного гвоздья…
да кирпича…
да дров… окромя всего прочего…
ах ты, господи!
—
Ах,
да! ведь вы по смешной части! — наконец вспомнила она.
Да очень ясно, что было бы! Было бы то, что есть и теперь, а именно, что, в качестве либерала и русского Гамбетты, я был бы обязан ходить по"умным вечерам"и выслушивать безнадежные:"
ах, кабы позволили!"
да"не доказали ли телеграфистки?"и т. д.
—
Ах, ты моя ягодка!
да никак ты тяжела!
—
Ах, господи!
да неужто ж это преступление какое?
— Паче всего сокрушаюсь я о том, что для души своей мало полезного сделала. Всё за заботами
да за детьми, ан об душе-то и не подумала. А надо, мой друг,
ах, как надо! И какой это грех перед богом, что мы совсем-таки… совсем об душе своей не рачим!
—
Ах,
да! — почти вскрикнула она, весело хохоча, — «лук»…"цыбуля"… c'est са! Се cher capitaine! Mais savez-vous que c'est tres mechant! [Вот оно что! Милый ротмистр! Но, знаете, это очень зло! (франц.)] Лук… цыбуля… обожать Цыбулю… ah! ah!
Oui, je dois etre a mon poste! je le sens, jamais je ne l'ai senti avec autant d'irresistibilite. [
Да, я должна быть на своем посту! Я это чувствую, чувствую с такой неодолимостью, как никогда прежде (франц.)] Сначала еду в Париж, чтоб повидаться с Sainte-Croix (celui qui a donne le soufflet a Gambetta), [Сент-Круа (тот, что дал пощечину Гамбетте) (франц.)] потом… потом, быть может, и совсем останусь в Париже… Ah! si tu savais, mon ami! [
Ах, если бы ты знал, друг мой! (франц.)]
— Не говори, мой родной! люди так завистливы,
ах, как завистливы! Ну, он это знал и потому хранил свой капитал в тайне, только пятью процентами в год пользовался.
Да и то в Москву каждый раз ездил проценты получать. Бывало, как первое марта или первое сентября, так и едет в Москву с поздним поездом. Ну, а процентные бумаги — ты сам знаешь, велика ли польза от них?
—
Ах, нет!
ах, нет! что ты! что ты!
да что ж это дети, однако ж! — продолжала она, переменяя разговор, — ведь мы тебя не ожидали сегодня, по-домашнему были — ну, и разбрелись по углам!
— Ax, не говори этого, друг мой! Материнское сердце далеко угадывает! Сейчас оно видит, что и как. Феогностушка подойдет — обнимет, поцелует, одним словом, все, как следует любящему дитяти, исполнит. Ну, а Коронат — нет. И то же сделает,
да не так выйдет. Холоден он,
ах, как холоден!
—
Да, потому что на уме всё глупости были.
Ах, ты не можешь вообразить, какая я тогда была глупая и что я себе представляла!
—
Ах, какой ты! Я тебе говорю: вот какие они неблагодарные, что даже на Савву Силыча жаловались!
Да, мой друг! Столько мы беспокойств, столько, можно сказать, неприятностей через них имели, что Савва Силыч даже на одре смерти меня предостерег:"Прошу тебя, говорит, Машенька, никогда ты не имей дело с этими неблагодарными, а действуй по закону!"
— Это совсем другое дело; тут уж я по закону.
Да ведь и по-христиански, мой друг, тоже судить надо. Им ведь земля-то нужна,
ах, как нужна! Ну, стало быть, я по-христиански…
—
Ах, боже мой!
да если ты говоришь, что эта земля так им нужна, зачем же ее продавать! Можно и так с пользою отдавать им же в кортому!
—
Ах,
да, пожалуйста, устройте! Я намеднись чуть не провалилась! — пожаловалась Машенька.
—
Да ведь и я тоже… вот и братец…
Ах, кстати! ведь братец с Чемезовом-то кончать хочет!
Он, молодой-то человек, давно уж порешил, что ему тамлучше — благороднее! — а нам, старцам, все думается:"
Ах,
да ведь он тампогибнет!"И в нас вдруг просыпается при этом вся сумма того теплого, почти страстного соболезнования к гибнущему, которым вообще отличается сердобольная и не позабывшая принципов гуманности половина поколения сороковых годов.
— Начальником был, усердие имел — ну, и говорил другое. Оброки сбирал: к одному придешь — денег нет, к другому придешь — хоть шаром на дворе покати! А барин с теплых вод пишет:"Вынь
да положь!"Ходишь-ходишь — и скажешь грехом:"
Ах, волк вас задави! своего барина, мерзавцы, на кабак променяли!"Ну, а теперь сам мужиком сделался.
— Ну, и слава богу! на старинное пепелище посмотришь, могилкам поклонишься, родным воздухом подышишь — все-таки освежишься! Чай, у Лукьяныча во дворце остановился?
да, дворец он себе нынче выстроил! тесно в избе показалось, помещиком жить захотел…
Ах, мой друг!
— Поздно, друг мой; в Покров мне уж сорок три будет. Я вот в шесть часов вставать привыкла, а у вас, в Петербурге, и извозчики раньше девяти не выезжают. Что ж я с своею привычкой-то делать буду? сидеть
да глазами хлопать! Нет уж! надо и здесь кому-нибудь хлопотать: дети ведь у меня.
Ах, детки, детки!
— Умора-то умора, а между прочим, и перепугались все. Так перепугались! так перепугались! Сперва-то с одного началось, а потом шире
да глубже, глубже
да шире… Всякий думает, что и его притянут! Иной и не виноват,
да неверно нынче очень! Очень нынче неверно,
ах, как неверно! Куда ступить, в какую сторону идти — никто этого нынче не знает!
— Не знаю; с тех пор, как ты уехала, не раскрывали.
Да что же я вам играть-то буду? Как молода была — ну, действительно… даже варьяции игрывала, а теперь… Разве вот"Ah, mein lieber Augustin!"[«
Ах, мой милый Августин!» (нем.)] вспомню,
да и то навряд!
— Не касающе!
Да сам-то я буду же знать!
Ах, маменька, маменька! я ведь не личным своим интересам, а государству служу.
— Знаю я, батюшка! Десять лет сряду за убылые души плачу — очень хорошо знаю! Кого в солдаты, кого в ратники взяли, а кто и сам собой помер — а я плати
да плати! Россия-матушка — вот тебе государство! Не маленькая я, что ты меня этим словом тычешь! Знаю,
ах, как давно я его знаю!
— А вы думаете, что они сами этого не чувствуют? не чувствуют, что ли, что если Россия им хлеба не даст, так им мат? Чувствуют,
да еще и
ах как чувствуют!
—
Да колокольчик у коренной под дугой заливается,
да пристяжные бубенчиками погромыхивают,
да кучеру песни петь велишь… и-ах! и-ух!
Неточные совпадения
И вот ввели в семью чужую… //
Да ты не слушаешь меня…» — // «
Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. //
Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать? Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись — как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «
Ах, Таня! подойди ко мне — // Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «Как, Грандисон?.. а, Грандисон! //
Да, помню, помню. Где же он?» — // «В Москве, живет у Симеона; // Меня в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.
«
Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь…
ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу…
да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; //
Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно // Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, //
Да недогадлива была.