Неточные совпадения
Зимою не пускает в извоз, ни в работу в город;
все работай на него,
для того что он подушные платит за нас.
— Сие несчастное приключение ускорило рождение младенца целым месяцем, и
все способы бабки и доктора,
для пособия призванных, были тщетны и не могли воспретить, чтобы жена моя не родила чрез сутки.
Классические авторы нам
все известны, но мы лучше знаем критические объяснения текстов, нежели то, что их доднесь делает приятными, что вечность
для них уготовало.
Но, если я исполнил должность мою в воспитании вашем, обязан сказати ныне вам вину, почто вас так, а не иначе воспитывал и
для чего сему, а не другому вас научил; и
для того услышите повесть о воспитании вашем и познайте вину
всех моих над вами деяний.
Нравы валдайские переселилися и в близлежащий почтовый стан, Зимногорье. Тут
для путешественника такая же бывает встреча, как и в Валдаях. Прежде
всего представятся взорам разрумяненные девки с баранками. Но как молодые мои лета уже прошли, то я поспешно расстался с мазаными валдайскими и зимногорскими сиренами.
Я люблю женщин
для того, что они соответственное имеют сложение моей нежности; а более люблю сельских женщин или крестьянок
для того, что они не знают еще притворства, не налагают на себя личины притворныя любви, а когда любят, то любят от
всего сердца и искренно.
Следуя сему естественному побуждению,
все начинаемое
для себя,
все, что делаем без принуждения, делаем с прилежанием, рачением, хорошо.
Напротив того,
все то, на что несвободно подвизаемся,
все то, что не
для своей совершаем пользы, делаем оплошно, лениво, косо и криво.
Первый, которому на мысль пришло уподобиться природе в ее благодеяниях и сделать реку рукодельною, дабы
все концы единыя области в вящее привести сообщение, достоин памятника
для дальнейшего потомства.
Для достижения своея цели он отнял у них малый удел пашни и сенных покосов, которые им на необходимое пропитание дают обыкновенно дворяне, яко в воздаяние за
все принужденные работы, которые они от крестьян требуют.
Но нередкий в справедливом негодовании своем скажет нам: тот, кто рачит о устройстве твоих чертогов, тот, кто их нагревает, тот, кто огненную пряность полуденных растений сочетает с хладною вязкостию северных туков
для услаждения расслабленного твоего желудка и оцепенелого твоего вкуса; тот, кто воспеняет в сосуде твоем сладкий сок африканского винограда; тот, кто умащает окружие твоей колесницы, кормит и напояет коней твоих; тот, кто во имя твое кровавую битву ведет со зверями дубравными и птицами небесными, —
все сии тунеядцы,
все сии лелеятели, как и многие другие, твоея надменности высятся надо мною: над источившим потоки кровей на ратном поле, над потерявшим нужнейшие члены тела моего, защищая грады твои и чертоги, в них же сокрытая твоя робость завесою величавости мужеством казалася; над провождающим дни веселий, юности и утех во сбережении малейшия полушки, да облегчится, елико то возможно, общее бремя налогов; над не рачившим о имении своем, трудяся деннонощно в снискании средств к достижению блаженств общественных; над попирающим родством, приязнь, союз сердца и крови, вещая правду на суде во имя твое, да возлюблен будеши.
— Типографии у нас
всем иметь дозволено, и время то прошло, в которое боялися поступаться оным дозволением частным людям; и
для того, что в вольных типографиях ложные могут печатаны быть пропуски, удерживались от общего добра и полезного установления.
Сочинения любострастные, наполненные похотливыми начертаниями, дышащие развратом, коего
все листы и строки стрекательною наготою зияют, вредны
для юношей и незрелых чувств.
Сказав таким образом о заблуждениях и о продерзостях людей наглых и злодеев, желая, елико нам возможно, пособием господним, о котором дело здесь, предупредить и наложить узду
всем и каждому, церковным и светским нашей области подданным и вне пределов оныя торгующим, какого бы они звания и состояния ни были, — сим каждому повелеваем, чтобы никакое сочинение, в какой бы науке, художестве или знании ни было, с греческого, латинского или другого языка переводимо не было на немецкий язык или уже переведенное, с переменою токмо заглавия или чего другого, не было раздаваемо или продаваемо явно или скрытно, прямо или посторонним образом, если до печатания или после печатания до издания в свет не будет иметь отверстого дозволения на печатание или издание в свет от любезных нам светлейших и благородных докторов и магистров университетских, а именно: во граде нашем Майнце — от Иоганна Бертрама де Наумбурха в касающемся до богословии, от Александра Дидриха в законоучении, от Феодорика де Мешедя во врачебной науке, от Андрея Елера во словесности, избранных
для сего в городе нашем Ерфурте докторов и магистров.
Но что ж претит моей свободе?
Желаньям зрю везде предел;
Возникла обща власть в народе,
Соборный
всех властей удел.
Ей общество во
всем послушно,
Повсюду с ней единодушно.
Для пользы общей нет препон.
Во власти
всех своей зрю долю,
Свою творю, творя
всех волю, —
Вот что есть в обществе закон.
Своих кровей я без пощады
Гремящую воздвигнул рать;
Я медны изваял громады,
Злодеев внешних чтоб карать.
Тебе велел повиноваться,
С тобою к славе устремляться.
Для пользы
всех мне можно
все.
Земные недра раздираю,
Металл блестящий извлекаю
На украшение твое.
Но как
все они были уже женаты, а беременной
для славы дома надобен был муж, то хуже меня из
всех служителей не нашла.
Яко слепец, от чрева матерня света не зревший, когда искусною глазоврачевателя рукою воссияет
для него величество дневного светила, — быстрым взором протекает он
все красоты природы, дивится ее разновидности и простоте.
Неточные совпадения
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже
всех наук, // Что было
для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный // В Молдавии, в глуши степей, // Вдали Италии своей.
Изображу ль в картине верной // Уединенный кабинет, // Где мод воспитанник примерный // Одет, раздет и вновь одет? //
Всё, чем
для прихоти обильной // Торгует Лондон щепетильный // И по Балтическим волнам // За лес и сало возит нам, //
Всё, что в Париже вкус голодный, // Полезный промысел избрав, // Изобретает
для забав, //
Для роскоши,
для неги модной, — //
Всё украшало кабинет // Философа в осьмнадцать лет.
Он иногда читает Оле // Нравоучительный роман, // В котором автор знает боле // Природу, чем Шатобриан, // А между тем две, три страницы // (Пустые бредни, небылицы, // Опасные
для сердца дев) // Он пропускает, покраснев, // Уединясь от
всех далеко, // Они над шахматной доской, // На стол облокотясь, порой // Сидят, задумавшись глубоко, // И Ленский пешкою ладью // Берет в рассеянье свою.
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье // И
для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, // Да Мармонтеля третий том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во
всех печалях ей дарит // И безотлучно с нею спит.
Татьяна вслушаться желает // В беседы, в общий разговор; // Но
всех в гостиной занимает // Такой бессвязный, пошлый вздор; //
Всё в них так бледно, равнодушно; // Они клевещут даже скучно; // В бесплодной сухости речей, // Расспросов, сплетен и вестей // Не вспыхнет мысли в целы сутки, // Хоть невзначай, хоть наобум // Не улыбнется томный ум, // Не дрогнет сердце, хоть
для шутки. // И даже глупости смешной // В тебе не встретишь, свет пустой.