Последуя тому, что налагают на нас обычаи и нравы, мы приобретем благоприятство тех, с кем живем. Исполняя предписание закона, можем приобрести название честного человека. Исполняя же добродетель, приобретем общую доверенность, почтение и удивление,
даже и в тех, кто бы не желал их ощущать в душе своей. Коварный афинский сенат, подавая чашу с отравою Сократу, трепетал во внутренности своей пред его добродетелию.
Чужды раболепствования не токмо в том, что благоговение наше возбуждать может, но
даже и в люблении нашем, мы, отдавая справедливость великому мужу, не возмним быти ему богом всезиждущим, не посвятим его истуканом на поклонение обществу и не будем пособниками в укоренении какого-либо предрассуждения или ложного заключения. Истина есть высшее для нас божество, и если бы всесильный восхотел изменить ее образ, являяся не в ней, лице наше будет от него отвращенно.
Неточные совпадения
— При всяком моем изречении все предстоящие восклицали радостно,
и плескание рук не токмо сопровождало мое слово, но
даже предупреждало мысль.
Но есть волхв опаснейший, носяй яд
и отраву, радуется скорби
и сокрушению; всегда нахмуренна, всех презирает
и поносит;
даже не щадит в ругании своем священныя твоея главы.
Я зрел пред собою единого знаменитого по словесам военачальника, коего я отличными почтил знаками моего благоволения; я зрел ныне ясно, что все его отличное достоинство состояло в том только, что он пособием был в насыщении сладострастия своего начальника;
и на оказание мужества не было ему
даже случая, ибо он издали не видал неприятеля.
И мы, сыны славы, мы, именем
и делами словуты в коленах земнородных, пораженные невежества мраком, восприяли обычай сей;
и ко стыду нашему, ко стыду прошедших веков, ко стыду сего разумного времяточия, сохранили его нерушимо
даже до сего дня.
Умножь оскорбления надменности
и уязвления силы,
даже в любезнейших человека чувствованиях; тогда с ужасом узришь возникшее губительство неволи, которое тем только различествует от побед
и завоеваний, что не дает тому родиться, что победа посекает.
Дворецкой мой, конюший
и даже конюх
и кучер, повар, крайчий, птицелов с подчиненными ему охотниками, горничные мои прислужники, тот, кто меня бреет, тот, кто чешет власы главы моея, тот, кто пыль
и грязь отирает с обуви моей, о многих других не упоминая, равняются или председают служащим отечеству силами своими душевными
и телесными, не щадя ради отечества ни здравия своего, ни крови, возлюбляя
даже смерть ради славы государства.
Но да не падет на нас таковая укоризна. С младенчества нашего возненавидев ласкательство, мы соблюли сердце наше от ядовитой его сладости,
даже до сего дня;
и ныне новый опыт в любви нашей к вам
и преданности явен да будет. Мы уничтожаем ныне сравнение царедворского служения с военным
и гражданским. Истребися на памяти обыкновение, во стыд наш толико лет существовавшее. Истинные заслуги
и достоинства, рачение о пользе общей да получают награду в трудах своих
и едины да отличаются.
Горесть
и обида чуждые едва покажутся нам преходящими недугами; скорбети о них почтем или неприличным, или же противным
и воспретим
даже жаловатися о них.
Даже несмысленные скоты угождают их желаниям,
и, дабы им в путешествии зевая не наскучилось, скачут они, не жалея ни ног, ни легкого,
и нередко от натуги околевают.
Но где мне гнаться за его превосходительством! Он поднял пыль столбом, которая по пролете его исчезла,
и я, приехав в Клин, нашел
даже память его погибшую с шумом.
Пускай стихии, свирепствуя сложенно, разверзнут земную хлябь
и поглотят великолепный сей град, откуда громкое твое пение раздавалося во все концы обширныя России; пускай яростный некий завоеватель истребит
даже имя любезного твоего отечества; но доколе слово российское ударять будет слух, ты жив будешь
и не умрешь.
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь,
даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.
Они мечтали и о шитом мундире для него, воображали его советником в палате, а мать
даже и губернатором; но всего этого хотелось бы им достигнуть как-нибудь подешевле, с разными хитростями, обойти тайком разбросанные по пути просвещения и честей камни и преграды, не трудясь перескакивать через них, то есть, например, учиться слегка, не до изнурения души и тела, не до утраты благословенной, в детстве приобретенной полноты, а так, чтоб только соблюсти предписанную форму и добыть как-нибудь аттестат, в котором бы сказано было, что Илюша прошел все науки и искусства.
Неточные совпадения
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль
даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух
и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней
и бровь не шевельнулась; // Не сжала
даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но
и следов Татьяны прежней // Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он завести //
И —
и не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он //
И не из их ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… //
И недвижим остался он.
А между тем герою нашему готовилась пренеприятнейшая неожиданность: в то время, когда блондинка зевала, а он рассказывал ей кое-какие в разные времена случившиеся историйки,
и даже коснулся было греческого философа Диогена, показался из последней комнаты Ноздрев.
Таким образом рассуждали
и говорили в городе,
и многие, побуждаемые участием, сообщили
даже Чичикову лично некоторые из сих советов, предлагали
даже конвой для безопасного препровожденья крестьян до места жительства.
Когда приходил к нему мужик
и, почесавши рукою затылок, говорил: «Барин, позволь отлучиться на работу, пóдать заработать», — «Ступай», — говорил он, куря трубку,
и ему
даже в голову не приходило, что мужик шел пьянствовать.