Неточные совпадения
Как быть! Надобно приняться за старину. От вас, любезный друг, молчком не отделаешься — и то уже совестно, что так долго откладывалось давнишнее обещание поговорить
с вами на бумаге об Александре Пушкине, как, бывало, говаривали мы об нем при первых наших встречах в доме Бронникова. [В доме Бронникова жил Пущин в Ялуторовске, куда приезжал в 1853–1856 гг. Е. И. Якушкин для свидания
с отцом, декабристом И. Д. Якушкиным.] Прошу терпеливо и снисходительно слушать немудрый
мой рассказ.
Собираясь теперь проверить былое
с некоторою отчетливостью, я чувствую, что очень поспешно и опрометчиво поступил, истребивши в Лицее тогдашний
мой дневник, который продолжал
с лишком год.
Впрочем, вы не будете тут искать исключительной точности — прошу смотреть без излишней взыскательности на
мои воспоминания о человеке, мне близком
с самого нашего детства: я гляжу на Пушкина не как литератор, а как друг и товарищ.
Это замечание
мое до того справедливо, что потом даже, в 1817 году, когда после выпуска мы, шестеро, назначенные в гвардию, были в лицейских мундирах на параде гвардейского корпуса, подъезжает к нам граф Милорадович, тогдашний корпусный командир,
с вопросом: что мы за люди и какой это мундир?
Меня тотчас ввели во владение
моей комнаты, одели
с ног до головы в казенное, тут приготовленное, и пустили в залу, где уже двигались многие новобранцы.
Сидели мы
с Пушкиным однажды вечером в библиотеке у открытого окна. Народ выходил из церкви от всенощной; в толпе я заметил старушку, которая о чем-то горячо
с жестами рассуждала
с молодой девушкой, очень хорошенькой. Среди болтовни я говорю Пушкину, что любопытно бы знать, о чем так горячатся они, о чем так спорят, идя от молитвы? Он почти не обратил внимания на
мои слова, всмотрелся, однако, в указанную мною чету и на другой день встретил меня стихами...
[Рассказ Пущина о своем участии в Тайном обществе, о своем взгляде на привлечение Пушкина к заговору не мог появиться в 1859 г. в печати по цензурным условиям (все шесть абзацев: «Встреча
моя с Пушкиным…» — «Конечно, болтовня», стр. (68–70).
Встреча
моя с Пушкиным на новом нашем поприще имела свою знаменательность.
Не знаю, к счастию ли его, или несчастию, он не был тогда в Петербурге, а то не ручаюсь, что в первых порывах, по исключительной дружбе
моей к нему, я, может быть, увлек бы его
с собою.
Не заключайте, пожалуйста, из этого ворчанья, чтобы я когда-нибудь был спартанцем, каким-нибудь Катоном, — далеко от всего этого: всегда шалил, дурил и кутил
с добрым товарищем. Пушкин сам увековечил это стихами ко мне; но при всей
моей готовности к разгулу
с ним хотелось, чтобы он не переступал некоторых границ и не профанировал себя, если можно так выразиться, сближением
с людьми, которые, по их положению в свете, могли волею и неволею набрасывать на него некоторого рода тень.
После этого мы как-то не часто виделись. Пушкин кружился в большом свете, а я был как можно подальше от него. Летом маневры и другие служебные занятия увлекали меня из Петербурга. Все это, однако, не мешало нам, при всякой возможности встречаться
с прежней дружбой и радоваться нашим встречам у лицейской братии, которой уже немного оставалось в Петербурге; большею частью свидания
мои с Пушкиным были у домоседа Дельвига.
Я
с Алексеем, неизменным
моим спутником от лицейского порога до ворот крепости кой-как удержался в санях.
Я невольно смотрел на него
с каким-то новым чувством, порожденным исключительным положением: оно высоко ставило его в
моих глазах, и я боялся оскорбить его каким-нибудь неуместным замечанием.
Монах начал извинением в том, что, может быть, помешал нам, потом сказал, что, узнавши
мою фамилию, ожидал найти знакомого ему П.
С.
Я осужден; 1828 года, 5 генваря, привезли меня из Шлиссельбурга в Читу, где я соединился, наконец,
с товарищами
моего изгнания и заточения, прежде меня прибывшими в тамошний острог.
Что делалось
с Пушкиным в эти годы
моего странствования по разным мытарствам, я решительно не знаю; знаю только и глубоко чувствую, что Пушкин первый встретил меня в Сибири задушевным словом. В самый день
моего приезда в Читу призывает меня к частоколу А. Г. Муравьева и отдает листок бумаги, на котором неизвестною рукой написано было...
Отдав мне отчет на
мои вопросы, он
с какою-то нерешительностью упомянул о Пушкине.
— Вы видели внутреннюю
мою борьбу всякий раз, когда, сознавая его податливую готовность, приходила мне мысль принять его в члены Тайного нашего общества; видели, что почти уже на волоске висела его участь в то время, когда я случайно встретился
с его отцом.
На другой день приезда
моего в Москву (14 марта) комедиант Яковлев вручил мне твою записку из Оренбурга. Не стану тебе рассказывать, как мне приятно было получить о тебе весточку; ты довольно меня знаешь, чтоб судить о радости
моей без всяких изъяснений. Оставил я Петербург не так, как хотелось, вместо пяти тысяч достал только две и то после долгих и несносных хлопот. Заплатил тем, кто более нуждались, и отправился на первый случай
с маленьким запасом.
Мой Надворный Суд не так дурен, как я ожидал. Вот две недели, что я вступил в должность; трудов бездна, средств почти нет. На канцелярию и на жалование чиновников отпускается две тысячи
с небольшим. Ты можешь поэтому судить, что за народ служит, — и, следовательно, надо благодарить судьбу, если они что-нибудь делают. Я им толкую о святости нашей обязанности и стараюсь собственным примером возбудить в них охоту и усердие.
Здравствуйте, милые
мои, я опять, благодаря бога, нашел возможность писать к вам. Может, утешат вас минуты, которые
с добрым
моим товарищем путешествия…
с тем, который должен будет вам доставить эту тетрадку. — О чем? И как спросить?
С каким восхищением я пустился в дорогу, которая, удаляя от вас, сближает.
Мои товарищи Поджио и Муханов. Мы выехали 12 октября, и этот день для меня была еще другая радость — я узнал от фельдъегеря, что Михайло произведен в офицеры.
Начнем
с последнего нашего свидания, которое вечно будет в памяти
моей. Вы увидите из нескольких слов, сколько можно быть счастливым и в самом горе. Ах, сколько я вам благодарен, что Annette, что все малютки со мной. [Имеются в виду портреты родных — сестер, их детей и т. д.] Они меня тешили в
моей золотой тюрьме, ибо новый комендант на чудо отделал наши казематы. Однако я благодарю бога, что из них выбрался, хотя
с цепями должен парадировать по всей России.
Я имел дорогой две прелестные минуты, о коих я должен
с вами побеседовать и коими я насладился со всею полнотою
моего сердца.
Устал, милые
мои, извините — мы опять едем на телегах, ибо снег стаял. Остановились на два часа отдохнуть, и я пользуюсь первым сном фельдъегеря, хочется и самому немного прилечь, бока разломило. Бог
с вами! До завтра.
Трудно и почти невозможно (по крайней мере я не берусь) дать вам отчет на сем листке во всем том, что происходило со мной со времени нашей разлуки — о 14-м числе надобно бы много говорить, но теперь не место, не время, и потому я хочу только, чтобы дошел до вас листок, который, верно, вы увидите
с удовольствием; он скажет вам, как я признателен вам за участие, которое вы оказывали бедным сестрам
моим после
моего несчастия, — всякая весть о посещениях ваших к ним была мне в заключение истинным утешением и новым доказательством дружбы вашей, в которой я, впрочем, столько уже уверен, сколько в собственной нескончаемой привязанности
моей к вам.
Где и что
с нашими добрыми товарищами? Я слышал только о Суворочке, что он воюет
с персианами — не знаю, правда ли это, — да сохранит его бог и вас; доброй
моей Марье Яковлевне целую ручку. От души вас обнимаю и желаю всевозможного счастия всему вашему семейству и добрым товарищам. Авось когда-нибудь узнаю что-нибудь о дорогих мне.
Почтенный друг Егор Антонович, кажется, вы нарочно медлили отправлением вашей грамотки, чтобы она дошла до меня около того времени, когда чувства и мысли
мои больше обыкновенного
с вами и
с товарищами первых
моих лет.
Вероятно,
моя Annette давно, именем
моим, поздравила вас
с женитьбой Воли; я искренно пожелал счастья вашему сыну, узнавши об его намерении из письма сестры.
Появление ваше в их кругу, известность
моих чувств к вам, конечно, могли обратить мысль и разговор на того, который вместе
с другими своими сослуживцами некогда посещал гостеприимную Пустынку и сохранил благодарное чувство за внимание добрых хозяев.
Уже
с поселения почаще буду всех навещать
моими посланиями, ты и Марья будете иметь свою очередь; прошу только не поскучать многоречием и большей частью пустословием
моим. Между тем, по старой памяти, могу тебе заметить, что ты не знаешь внутренних происшествий.Поклон твой Митькову остается при тебе по очень хорошей причине: я не могу передать его в Красноярск, где он
с 1836 года. Все здешние твои знакомые тебя приветствуют…
Поместили нас в общественном доме. В тот же вечер явились К. Карл,
с Нонушкой и Мария Николаевна
с Мишей. [К. Карл. — Кузьмина, воспитательница Нонушки —
С. Н. Муравьевой; Мария Николаевна — Волконская, ее сын Миша — крестник Пущина, писавший ему в детстве: «Милый Папа Ваня».] Объятия и пр., как ты можешь себе представить. Радостно было мне найти прежнее неизменное чувство доброй
моей кумушки. Миша вырос и узнал меня совершенно — мальчишка хоть куда: смел, говорлив, весел.
Вообрази, любезный Оболенский, что до сих пор еще не писал домой — голова кругом, и ждал, что им сказать насчет места
моего поселения. Здесь нашел письмо ото всех Малиновских; пишут, что Розенберг у них пробыл пять дней и встретился там
с семейством Розена…
Прощай — разбирай как умеешь
мою нескладицу — мне бы лучше было
с тобой говорить, нежели переписываться. Что ж делать, так судьбе угодно, а наше дело уметь
с нею мириться. Надеюсь, что у тебя на душе все благополучно. Нетерпеливо жду известия от тебя
с места.
Кажется, судьба не отказала мне в свежести чувств, без которой отравлена преждевременно жизнь, — дышу теперь свободнее, но грустно расстаться
с добрыми спутниками тяжелой эпохи
моей жизни.
Любезный друг Иван, прими меня, каков я есть, узнай старого признательного тебе лицейского товарища;
с прежнею доверенностью детства и юности обращаюсь к тебе сердцем: ты, верный добрым воспоминаниям, поймешь
мое дружеское приветствие без дальнейших объяснений.
Извини, добрый
мой Евгений, что
с таким беспорядком
с тобою беседую.
Вчера в полночь я прибыл в Туринск. Сегодня же хочу начать беседу
мою, друг Оболенский. Много впечатлений перебывало в знакомом тебе сердце
с тех пор, как мы
с тобою обнялись на разлуку в Верхнеудинске. Удаляясь от тебя, я более и более чувствовал всю тяжесть этой скорбной минуты. Ты мне поверишь, любезный друг, испытывая в себе
мое чувство.
Из Иркутска я к тебе писал; ты, верно, давно получил этот листок, в котором сколько-нибудь узнал меня. Простившись там
с добрыми нашими товарищами-друзьями, я отправился 5 сентября утром в дальний
мой путь. Не буду тем дальним путем вести тебя — скажу только словечко про наших,
с которыми удалось увидеться.
В образе жизни
моей принята новая система: как можно больше ходить и не пить водки перед обедом — последняя статья в действии
с выезда из Урика.
Не могу еще справиться
с огромной
моей перепиской.
Премилое получил письмо от почтенного
моего Егора Антоновича; жалею, что не могу тебе дать прочесть. На листе виньетка, изображающая Лицей и дом директорский
с садом. Мильон воспоминаний при виде этих мест! —
С будущей почтой поговорю
с ним. До сих пор не писал еще к Розену и не отвечал Елизавете Петровне.
Я очень рад, что, расставшись недавно
с большой
моей сибирской семьей, нашел в уединении своем кого-нибудь из наших.
Верите ли, что расставания
с друзьями, более или менее близкими, до сих пор наполняют
мое сердце и как-то делают не способным настоящим образом заняться.
В Урике я много беседовал о вас
с Муравьевыми и Вольфом. Все они существуют там старожилами. Нонушке теперь гораздо лучше: она совершенно большая девушка и чрезвычайно милая. Александр — жених и, вероятно, теперь соединил уже свою участь
с участью m-lle Josephine. Это супружество решено было в
мою бытность там. Миша,
мой крестник, узнал меня и порадовал детскою своею привязанностию.
Товарищи
мои вам знакомы: теперь все трое женатые люди; стараются сколько возможно приучить меня к новому месту
моего пребывания; но я еще не освоился
с ним.
Пожалуйста, почтенный Иван Дмитриевич, будьте довольны неудовлетворительным
моим листком — на первый раз. Делайте мне вопросы, и я разговорюсь, как бывало прежде, повеселее.
С востока нашего ничего не знаю
с тех пор, как уехал, — это тяжело: они ждут
моих писем. Один Оболенский из уединенной Етанцы писал мне от сентября. В Верхнеудинске я в последний раз пожал ему руку; горькая слеза навернулась, хотелось бы как-нибудь
с ним быть вместе.
Благодарю вас, добрый Иван Дмитриевич, за все, что вы мне говорите в вашем письме. Утешительно думать, что мы
с вами неразлучны; признаюсь, я бы хотел, чтоб мы когда-нибудь соединились в одном городке, мне бы гораздо лучше было; как-то здесь неудачно началось
мое существование…
Товарищам в Ялуторовске
мой поклон
с лучшими пожеланиями.
Вы имеете полное право, почтенный друг Егор Антонович, быть недовольным мною: нужна испытанная ваша доброта, чтобы простить мне
с лишком трехмесячное
мое молчание, до сих пор не благодарил вас за письмо ваше на лицейском листке, [Бумага
с литографированным видом Лицея.] которое меня встретило в Тобольске.