Неточные совпадения
[В. Ф. Малиновский был «бледен как смерть» и волновался потому,
что вынужден был читать
не свою речь, забракованную министром А.
К. Разумовским за ее прогрессивное содержание, а речь, составленную И. И. Мартыновым по приказанию министра в реакционном духе.]
Все это вместе было причиной,
что вообще
не вдруг отозвались ему на егопривязанность
к лицейскому кружку, которая с первой поры зародилась в нем,
не проявляясь, впрочем, свойственною ей иногда пошлостью.
Наши стихи вообще
не клеились, а Пушкин мигом прочел два четырехстишия, которые всех нас восхитили. Жаль,
что не могу припомнить этого первого поэтического его лепета. Кошанский взял рукопись
к себе. Это было чуть ли
не в 811-м году, и никак
не позже первых месяцев 12-го. Упоминаю об этом потому,
что ни Бартенев, ни Анненков ничего об этом
не упоминают. [П. И. Бартенев — в статьях о Пушкине-лицеисте («Моск. ведом.», 1854). П. В. Анненков — в комментариях
к Сочинениям Пушкина. Стих. «Роза» — 1815 г.]
К этой просьбе присовокупил,
что он никогда
не носил никакого оружия, кроме того, которое у него всегда в кармане, — и показал садовый ножик.
К этому он прибавил,
что в продолжение многих лет никогда
не видал камер-пажа ни на прогулках, ни при выездах царствующей императрицы.
Не знаю,
к счастию ли его, или несчастию, он
не был тогда в Петербурге, а то
не ручаюсь,
что в первых порывах, по исключительной дружбе моей
к нему, я, может быть, увлек бы его с собою.
Странное смешение в этом великолепном создании! Никогда
не переставал я любить его; знаю,
что и он платил мне тем же чувством; но невольно, из дружбы
к нему, желалось, чтобы он, наконец, настоящим образом взглянул на себя и понял свое призвание. Видно, впрочем,
что не могло и
не должно было быть иначе; видно, нужна была и эта разработка, коловшая нам, слепым, глаза.
Значит, их останавливало почти то же,
что меня пугало: образ его мыслей всем хорошо был известен, но
не было полного
к нему доверия.
Директор рассказал мне,
что государь (это было после того, как Пушкина уже призывали
к Милорадовичу,
чего Энгельгардт до свидания с царем и
не знал) встретил его в саду и пригласил с ним пройтись.
Я подсел
к нему и спрашиваю:
не имеет ли он каких-нибудь поручений
к Пушкину, потому
что я в генваре [Такое начертание слова «январь» — во всех письмах Пущина.] буду у него.
Поводом
к этой переписке, без сомнения, было перехваченное на почте письмо Пушкина, но кому именно писанное — мне неизвестно; хотя об этом письме Нессельроде и
не упоминает, а просто пишет,
что по дошедшим до императора сведениям о поведении и образе жизни Пушкина в Одессе его величество находит,
что пребывание в этом шумном городе для молодого человека во многих отношениях вредно, и потому поручает спросить его мнение на этот счет.
Из дела видно,
что Пушкин по назначенному маршруту, через Николаев, Елизаветград, Кременчуг, Чернигов и Витебск, отправился из Одессы 30 июля 1824 года, дав подписку нигде
не останавливаться на пути по своему произволу и, по прибытии в Псков, явиться
к гражданскому губернатору.
Мне показалось,
что он вообще неохотно об этом говорил; я это заключил по лаконическим отрывистым его ответам на некоторые мои спросы, и потому я его просил оставить эту статью, тем более
что все наши толкования ни
к чему не вели, а только отклоняли нас от другой, близкой нам беседы. Заметно было,
что ему как будто несколько наскучила прежняя шумная жизнь, в которой он частенько терялся.
Скорбел только,
что с ним нет сестры его, но
что, с другой стороны, никак
не согласится, чтоб она, по привязанности
к нему, проскучала целую зиму в деревне.
Хвалил своих соседей в Тригорском, [Соседи в Тригорском — семья П. А. Осиповой.] хотел даже везти меня
к ним, но я отговорился тем,
что приехал на такое короткое время,
что не успею и на него самого наглядеться.
Среди этого чтения кто-то подъехал
к крыльцу. Пушкин взглянул в окно, как будто смутился и торопливо раскрыл лежавшую на столе Четью-Минею. Заметив его смущение и
не подозревая причины, я спросил его:
что это значит?
Не успел он ответить, как вошел в комнату низенький, рыжеватый монах и рекомендовался мне настоятелем соседнего монастыря.
Что делалось с Пушкиным в эти годы моего странствования по разным мытарствам, я решительно
не знаю; знаю только и глубоко чувствую,
что Пушкин первый встретил меня в Сибири задушевным словом. В самый день моего приезда в Читу призывает меня
к частоколу А. Г. Муравьева и отдает листок бумаги, на котором неизвестною рукой написано было...
В Петербурге навещал меня, больного, Константин Данзас. Много говорил я о Пушкине с его секундантом. Он, между прочим, рассказал мне,
что раз как-то, во время последней его болезни, приехала У.
К. Глинка, сестра Кюхельбекера; но тогда ставили ему пиявки. Пушкин просил поблагодарить ее за участие, извинился,
что не может принять. Вскоре потом со вздохом проговорил: «Как жаль,
что нет теперь здесь ни Пущина, ни Малиновского!»
Сбольшим удовольствием читал письмо твое
к Егору Антоновичу [Энгельгардту], любезнейший мой Вольховский; давно мы поджидали от тебя известия; признаюсь, уж я думал,
что ты, подражая некоторым,
не будешь
к нам писать. Извини, брат, за заключение. Но
не о том дело — поговорим вообще.
Я слышал,
что Вольховскийвоюет с персами;
не знаю, правда ли это; мне приятно было узнать,
что наш compagnon de malheur [Товарищ по несчастью (франц.). — Имеется в виду В.
К. Кюхельбекер.] оставлен дышать свободнее в других крепостях.
Никак
не умею себе представить,
что у вас делается; хотел бы
к вам забраться в диванную нечаянно, и сия минута вознаградила бы меня за прошедшее и много укрепила вперед.
Трудно и почти невозможно (по крайней мере я
не берусь) дать вам отчет на сем листке во всем том,
что происходило со мной со времени нашей разлуки — о 14-м числе надобно бы много говорить, но теперь
не место,
не время, и потому я хочу только, чтобы дошел до вас листок, который, верно, вы увидите с удовольствием; он скажет вам, как я признателен вам за участие, которое вы оказывали бедным сестрам моим после моего несчастия, — всякая весть о посещениях ваших
к ним была мне в заключение истинным утешением и новым доказательством дружбы вашей, в которой я, впрочем, столько уже уверен, сколько в собственной нескончаемой привязанности моей
к вам.
Но, бога ради, чтоб никто
не знал из неосторожных,
что я кой-как
к вам постучался в дверь — и на минуту перенесся в круг доброй семьи, которую вечно буду любить.
В первом вашем письме вы изложили весь ваш быт и сделали его как бы вновь причастным семейному вашему кругу.
К сожалению, он
не может нам дать того же отчета — жизнь его бездейственная, однообразная! Живет потому,
что провидению угодно, чтоб он жил; без сего убеждения с трудом бы понял,
к чему ведет теперешнее его существование. Впрочем,
не огорчайтесь: человек, когда это нужно, находит в себе те силы, которые и
не подозревал; он собственным опытом убедился в сей истине и благодарит бега.
Тот фас, где братец ваш и мы живем, особенно темен, потому
что солнечный луч никогда
к нам
не доходит и, следовательно, окна в коридоре очень сильно замерзают при больших морозах.
Сама она
к вам
не пишет, потому
что теперь вы получаете через меня известия о братце, и сверх того он думает,
что вы
не совсем были довольны ею, когда она исполняла должность секретаря при Иване Ивановиче.
Как же вы хотите, чтоб я позволил себе мечты и вообразил,
что могу упрочить чье-либо счастие и
что память обо мне возбуждает что-нибудь, кроме сердечного сострадания
к теперешнему моему положению,
не совсем обыкновенному?
Об одном прошу вас:
не обвиняйте меня в непризнательности
к попечительной вашей дружбе. Поистине
не заслуживаю такого упрека, и мне кажется,
что если бы я иначе думал и отвечал вам, то вы могли бы считать меня легкомысленным и недостойным той доверенности, которою я дорожу и которую стараюсь оправдать добросовестностью.
Эта мысль, может быть, вам
не понравится; но вы со мной согласитесь,
что, живши там, можно иногда быть и в Каменке, а в том краю несравненно более средств
к воспитанию детей.
К. Ивановна говорила с Пятницким и поручает мне тебе это сказать: сама она сегодня
не пишет при всем желании, потому
что Володя
не на шутку хворает, — у них руки упали; ты
не будешь ее винить.
Не могу тебе дать отчета в моих новых ощущениях: большой беспорядок в мыслях до сих пор и жизнь кочевая. На днях я переехал
к ксендзу Шейдевичу; от него, оставив вещи, отправлюсь в Урик пожить и полечиться; там пробуду дней десять и
к 1 сентябрю отправлюсь в дальний путь; даст бог доберусь до места в месяц, а
что дальше —
не знаю.
Забыл было сказать тебе адрес Розена: близ Ревеля мыза Ментак.
К нему еще
не писал. В беспорядке поговорил только со всеми родными поодиночке и точно
не могу еще прийти в должный порядок. Столько впечатлений в последний месяц,
что нет возможности успокоиться душою. Сейчас писал
к Annette и поговорил ей о тебе; решись
к ней написать, ты ее порадуешь истинно.
Поехал дальше. Давыдовых перегнал близ Нижне-удинска, в Красноярске
не дождался. Они с детьми медленно ехали, а я, несмотря на грязь, дождь и снег иногда, все подвигался на тряской своей колеснице. Митьков, живший своим домом, хозяином совершенным — все по часам и все в порядке. Кормил нас обедом — все время мы были почти неразлучны, я останавливался у Спиридова, он еще
не совсем устроился, но надеется,
что ему в Красноярске будет хорошо. В беседах наших мы все возвращались
к прошедшему…
Извини,
что до сих пор
не писал
к тебе.
Премилое получил письмо от почтенного моего Егора Антоновича; жалею,
что не могу тебе дать прочесть. На листе виньетка, изображающая Лицей и дом директорский с садом. Мильон воспоминаний при виде этих мест! — С будущей почтой поговорю с ним. До сих пор
не писал еще
к Розену и
не отвечал Елизавете Петровне.
До сих пор еще
не основался на зиму — хожу, смотрю, и везде
не то,
чего бы хотелось без больших прихотей: от них я давно отвык, и, верно,
не теперь начинать
к ним привыкать.
Благодарю тебя, любезный друг Иван, за добрые твои желания — будь уверен,
что всегда буду уметь из всякого положения извлекать возможность сколько-нибудь быть полезным. Ты воображаешь меня хозяином — напрасно. На это нет призвания, разве со временем разовьется способность; и
к этому нужны способы, которых
не предвидится. Как бы только прожить с маленьким огородом, а о пашне нечего и думать.
Вот месяц,
что я
к тебе писал отсюда, друг Оболенский; в продолжение этого времени, долгого в разлуке, ты, верно, мне сказал словечко, но я ничего
не получал после письма твоего от 5 сентября, которым ты меня порадовал в Тобольске.
Трудно еще откладывать, хоть чувствую,
что не могу представиться
к вам в таком виде, в котором вы привыкли видеть вашегоJeannot.
Я объяснил со смехом пополам, послал нашу рыбу в Тобольск. Между тем, шутя, пересказал этот необыкновенный случай в письме
к сестре. Пусть читают в канцелярии и покажут губернатору,
что он
не имеет права возвращать писем. Формально дела заводить
не стоит…
Грустно,
что она нас покинула; ее кончина, как вы можете себе представить, сильно поразила нас — до сих пор
не могу привыкнуть
к этой мысли: воспоминание об ней на каждом шагу; оно еще более набрасывает мрачную тень на все предметы, которые здесь и без того
не слишком веселы.
Не постигаю, почему ты так долго
не получил моего письма отсюда тотчас по моем приезде: твои листки доходят до меня скорее, нежели мои
к тебе; видно, знают,
что я нетерпеливее тебя ожидаю их, — расстояние кажется одинаково.
Душевно рад, любезный друг,
что ты живешь деятельно и находишь утешительные минуты в твоем существовании, но признаюсь,
что мне
не хотелось, чтоб ты зарылся в своей Етанце. Кто тебе мешает пристроить семью, о которой постоянно имел попечение, и перейти
к Трубецким, где твое присутствие будет полезно и приятно…
Странный человек Кучевский — ужели он в самом деле
не будет тебе отвечать, как бывало говаривал? Мне жаль,
что я его
не навестил, когда был в Иркутске: подробно бы тебя уведомил об его бытье; верно, он хорошо устроился. Борисовы сильно меня тревожат: ожидаю от Малиновского известия о их сестрах; для бедного Петра было бы счастие, если бы они могли
к ним приехать.
Что наш сосед Андреевич? Поговори мне об нем — тоже ужасное положение.
Не прощаю
К. Карл,
что она вас
не навестила. Можно бы, кажется, проехать несколько верст лишних в память Петровского союза. [То есть в память пребывания в Петровском, в семье декабриста H. M. Муравьева.]
Пушкин простит,
что я
к нему особенно
не пишу, — он знает меня хорошо и
не взыщет с хворого бестолкового человека…
Все было собрано
к развязке, все получили наличными деньгами сполна, и сверх того осталось 2800 р., которые я отдал Сутгофу и Юшневскому на подъем, с тем чтобы они их выслали тем, которые из других разрядов
не получили того,
что наши ветераны.
Вы узнаете меня, если вам скажу,
что попрежнему хлопочу о журналах, — по моему настоянию мы составили компанию и получаем теперь кой-какие и политические и литературные листки. Вы смеетесь моей страсти
к газетам и, верно, думаете,
что мне все равно, как, бывало, прежде говаривали… Книгами мы
не богаты — перечитываю старые; вообще мало занимаюсь, голова пуста. Нужно сильное потрясение, душа жаждет ощущений, все окружающее
не пополняет ее, раздаются в ней элегические аккорды…
Семенов сам
не пишет, надеется,
что ему теперь разрешат свободную переписку. Вообразите,
что в здешней почтовой экспедиции до сих пор предписание —
не принимать на его имя писем; я хотел через тещу Басаргина
к нему написать — ей сказали,
что письмо пойдет
к Талызину. Городничий в месячных отчетах его аттестует, как тогда, когда он здесь находился, потому
что не было предписания
не упоминать о человеке, служащем в Омске. Каков Водяников и каковы те, которые читают такого рода отчеты о государственных людях?
Любезный Александр Петрович, я отправил твое письмо
к брату.
Не знаю, будет ли успех, — желаю искренно, чтоб дела твои поправились. Я
не знаю, знаком либрат с Бобринским, — от него никогда
не слыхал об этом знакомстве. Я просил его постараться устроить. Во всяком случае, Николай уведомит,
чем кончилось дело.