Неточные совпадения
При всякой возможности я отыскивал Пушкина, иногда с ним гулял в Летнем саду; эти свидания вошли в обычай, так что, если несколько
дней меня
не видать, Василий Львович, бывало, мне пеняет: он тоже привык ко мне, полюбил меня.
Мелкого нашего народу с каждым
днем прибывало. Мы знакомились поближе друг с другом, знакомились и с роскошным нашим новосельем. Постоянных классов до официального открытия Лицея
не было, но некоторые профессора приходили заниматься с нами, предварительно испытывая силы каждого, и таким образом, знакомясь с нами, приучали нас, в свою очередь, к себе.
Настало, наконец, 19 октября —
день, назначенный для открытия Лицея. Этот
день, памятный нам, первокурсным,
не раз был воспет Пушкиным в незабываемых его для нас стихах, знакомых больше или меньше и всей читающей публике.
В продолжение всей речи ни разу
не было упомянуто о государе: это небывалое
дело так поразило и понравилось императору Александру, что он тотчас прислал Куницыну владимирский крест — награда, лестная для молодого человека, только что возвратившегося, перед открытием Лицея, из-за границы, куда он был послан по окончании курса в Педагогическом институте, и назначенного в Лицей на политическую кафедру.
При всех этих удобствах нам
не трудно было привыкнуть к новой жизни. Вслед за открытием начались правильные занятия. Прогулка три раза в
день, во всякую погоду. Вечером в зале — мячик и беготня.
Слишком долго рассказывать преступление этого парня; оно же и
не идет к
делу. [Лицейский врач Пешель обозначен в рукописи Пущина только буквою «П.». Лицейский служитель Сазонов за два года службы в Лицее совершил в Царском Селе 6 или 7 убийств.]
Когда начались военные действия, всякое воскресенье кто-нибудь из родных привозил реляции; Кошанский читал их нам громогласно в зале. Газетная комната никогда
не была пуста в часы, свободные от классов: читались наперерыв русские и иностранные журналы при неумолкаемых толках и прениях; всему живо сочувствовалось у нас: опасения сменялись восторгами при малейшем проблеске к лучшему. Профессора приходили к нам и научали нас следить за ходом
дел и событий, объясняя иное, нам недоступное.
Ты вспомни быстрые минуты первых
дней,
Неволю мирную, шесть лет соединенья,
Печали, радости, мечты души твоей,
Размолвки дружества и сладость примиренья,
Что было и
не будет вновь…
Исправлявший тогда должность директора профессор Гауеншильд донес министру. Разумовский приехал из Петербурга, вызвал нас из класса и сделал нам формальный, строгий выговор. Этим
не кончилось, —
дело поступило на решение конференции. Конференция постановила следующее...
Сидели мы с Пушкиным однажды вечером в библиотеке у открытого окна. Народ выходил из церкви от всенощной; в толпе я заметил старушку, которая о чем-то горячо с жестами рассуждала с молодой девушкой, очень хорошенькой. Среди болтовни я говорю Пушкину, что любопытно бы знать, о чем так горячатся они, о чем так спорят, идя от молитвы? Он почти
не обратил внимания на мои слова, всмотрелся, однако, в указанную мною чету и на другой
день встретил меня стихами...
Внимание общее, тишина глубокая по временам только прерывается восклицаниями. Кюхельбекер просил
не мешать, он был весь тут, в полном упоении… Доходит
дело до последней строфы. Мы слышим...
Между нами мнения насчет этого нововведения были различны: иные, по суетности и лени, желали этой лакейской должности; но
дело обошлось одними толками, и,
не знаю почему, из этих толков о сближении с двором выкроилась для нас верховая езда.
В тот же
день, после обеда, начали разъезжаться: прощаньям
не было конца. Я, больной, дольше всех оставался в Лицее. С Пушкиным мы тут же обнялись на разлуку: он тотчас должен был ехать в деревню к родным; я уж
не застал его, когда приехал в Петербург.
Впоследствии, когда думалось мне исполнить эту мысль, я уже
не решался вверить ему тайну,
не мне одному принадлежавшую, где малейшая неосторожность могла быть пагубна всему
делу.
Глядя на него, я долго думал:
не должен ли я в самом
деле предложить ему соединиться с нами?
Как ни вертел я все это в уме и сердце, кончил тем, что сознал себя
не вправе действовать по личному шаткому воззрению, без полного убеждения в
деле, ответственном пред целию самого союза.
В Могилеве, на станции, встречаю фельдъегеря, разумеется, тотчас спрашиваю его:
не знает ли он чего-нибудь о Пушкине. Он ничего
не мог сообщить мне об нем, а рассказал только, что за несколько
дней до его выезда сгорел в Царском Селе Лицей, остались одни стены и воспитанников поместили во флигеле. [Пожар в здании Лицея был 12 мая.] Все это вместе заставило меня нетерпеливо желать скорей добраться до столицы.
— Энгельгардт, — сказал ему государь, — Пушкина надобно сослать в Сибирь: он наводнил Россию возмутительными стихами; вся молодежь наизусть их читает. Мне нравится откровенный его поступок с Милорадовичем, но это
не исправляет
дела.
Не знаю, вследствие ли этого разговора, только Пушкин
не был сослан, а командирован от коллегии иностранных
дел, где состоял на службе, к генералу Инзову, начальнику колоний Южного края.
Из
дела видно, что Пушкин по назначенному маршруту, через Николаев, Елизаветград, Кременчуг, Чернигов и Витебск, отправился из Одессы 30 июля 1824 года, дав подписку нигде
не останавливаться на пути по своему произволу и, по прибытии в Псков, явиться к гражданскому губернатору.
Что делалось с Пушкиным в эти годы моего странствования по разным мытарствам, я решительно
не знаю; знаю только и глубоко чувствую, что Пушкин первый встретил меня в Сибири задушевным словом. В самый
день моего приезда в Читу призывает меня к частоколу А. Г. Муравьева и отдает листок бумаги, на котором неизвестною рукой написано было...
Другим лучше меня, далекого, известны гнусные обстоятельства, породившие дуэль; с своей стороны скажу только, что я
не мог без особенного отвращения об них слышать — меня возмущали лица, действовавшие и подозреваемые в участии по этому гадкому
делу, подсекшему существование величайшего из поэтов.
Прилагаю переписку, которая свидетельствует о всей черноте этого
дела. [В Приложении Пущин поместил полученные Пушкиным анонимные пасквили, приведшие поэта к роковой дуэли, и несколько писем, связанных с последней (почти все — на французском языке; их русский перевод — в «Записках» Пущина о Пушкине, изд. Гослитиздата, 1934 и 1937). Здесь
не приводятся, так как
не находятся в прямой связи с воспоминаниями Пущина о великом поэте и
не разъясняют историю дуэли.]
Сбольшим удовольствием читал письмо твое к Егору Антоновичу [Энгельгардту], любезнейший мой Вольховский; давно мы поджидали от тебя известия; признаюсь, уж я думал, что ты, подражая некоторым,
не будешь к нам писать. Извини, брат, за заключение. Но
не о том
дело — поговорим вообще.
На другой
день приезда моего в Москву (14 марта) комедиант Яковлев вручил мне твою записку из Оренбурга.
Не стану тебе рассказывать, как мне приятно было получить о тебе весточку; ты довольно меня знаешь, чтоб судить о радости моей без всяких изъяснений. Оставил я Петербург
не так, как хотелось, вместо пяти тысяч достал только две и то после долгих и несносных хлопот. Заплатил тем, кто более нуждались, и отправился на первый случай с маленьким запасом.
Пиши ко мне: твои известия гораздо интереснее моих — у меня иногда от
дел голова так кружится, что я
не знаю, чем начать и чем кончить!
— Много успел со времени разлуки нашей передумать об этих
днях, — вижу беспристрастно все происшедшее, чувствую в глубине сердца многое дурное, худое, которое
не могу себе простить, но какая-то необыкновенная сила покорила, увлекала меня и заглушала обыкновенную мою рассудительность, так что едва ли какое-нибудь сомнение — весьма естественное — приходило на мысль и отклоняло от участия в действии, которое даже я
не взял на себя труда совершенно узнать,
не только по важности его обдумать.
Мы почти всякую ночь ночевали часов шесть, купили свои повозки, ели превосходную уху из стерлядей или осетрины, которые здесь ничего
не стоят, — словом сказать, на пятьдесят коп. мы жили и будем жить весьма роскошно. Говядина от 2 до 5 коп. фунт, хлеб превосходный и на грош два
дня будешь сыт.
Не откажите мне, почтенный друг, в возможности чем-нибудь отсюда вам быть полезным в расстроенных ваших обстоятельствах; зная ваши правила, я понимаю, как вам тягостно
не предвидеть близкого окончания ваших
дел.
Маленькой Annette мильон поцелуев от дяди Пу…Еще последняя просьба:
не откажите мне помогать советами добрым моим сестрам, если они будут иметь в них нужду при могущей скоро случиться перемене в их семейных
делах.
Вы им скажите, что Ив. Ив., несмотря на отдаление, мысленно в вашем кругу: он убежден, что,
не дожидаясь этого письма, вы уверили всех, что он как бы слышит ваши беседы этого
дня и что они находят верный отголосок в его сердце.
В
день воспоминаний лицейских я получил письмо твое от 8 апреля, любезный друг Малиновский; ты, верно,
не забыл 9 июня [9 июня —
день окончания выпускных экзаменов для лицеистов 1-го выпуска, в 1817 г.] и, глядя на чугунное кольцо, которому минуло 21 год, мысленно соединился со всеми товарищами, друзьями нашей юности.
Вообрази, любезный Оболенский, что до сих пор еще
не писал домой — голова кругом, и ждал, что им сказать насчет места моего поселения. Здесь нашел письмо ото всех Малиновских; пишут, что Розенберг у них пробыл пять
дней и встретился там с семейством Розена…
Не могу тебе дать отчета в моих новых ощущениях: большой беспорядок в мыслях до сих пор и жизнь кочевая. На
днях я переехал к ксендзу Шейдевичу; от него, оставив вещи, отправлюсь в Урик пожить и полечиться; там пробуду
дней десять и к 1 сентябрю отправлюсь в дальний путь; даст бог доберусь до места в месяц, а что дальше —
не знаю.
Теперь редкий
день не забегу на минуту; беда только, что всякий
день дожди и надобно от грязи спасаться на извозчике: это стоит денег — а их немного.
Вчера вечером поздно возвратился домой,
не успел сказать тебе, любезный друг, слова. Был у преосвященного, он обещал освободить Иакинфа, но
не наверное. — Просидел у Юшневских вечер.
Днем сделал покупку, казанскую телегу за 125 рублей — кажется, она довезет меня благополучно с моим хламом. Может быть, можно бы и дешевле приискать колесницу, но тоска ходить — все внимание обращено на карман, приходящий в пустоту.
Поджио недоволен Усть-Кудой — и дом и все ему
не нравится. Денежные
дела в плохом состоянии. Тоска об этом говорить. — Прощай, друг — сердечно жму тебе руку…
Эти
дни я все ходил смотреть квартиры — выбор труден; вообще довольно плохо, я
не ожидал, чтобы в городе эта статья была так затруднительна.
Новый городок мой
не представляет ничего особенно занимательного: я думал найти более удобств жизни, нежели на самом
деле оказалось.
Даже скажу более: от тебя зависит выбор места в здешних краях; впрочем,
дело не в том или другом городе, главное — чтобы быть нам соединенным под одной крышей.
Басаргин в полном смысле хозяин. Завелся маленьким домиком и
дела ведет порядком: все есть и все как должно. Завидую этой способности, но подражать
не умею. Мысль
не к тому стремится…
Второе твое письмо получил я у них, за два
дня до кончины незабвенной подруги нашего изгнания. Извини, что тотчас тебе
не отвечал — право,
не соберу мыслей, и теперь еще в разброде, как ты можешь заметить. Одно время должно все излечивать — будем когда-нибудь и здоровы и спокойны.
Я объяснил со смехом пополам, послал нашу рыбу в Тобольск. Между тем, шутя, пересказал этот необыкновенный случай в письме к сестре. Пусть читают в канцелярии и покажут губернатору, что он
не имеет права возвращать писем. Формально
дела заводить
не стоит…
Вообще я недоволен переходом в Западную Сибирь,
не имел права отказать родным в желании поселить меня поближе, но под Иркутском мне было бы лучше. Город наш в совершенной глуши и имеет какой-то свой отпечаток безжизненности. Я всякий
день брожу по пустым улицам, где иногда
не встретишь человеческого лица. Женский пол здесь обижен природой, все необыкновенно уродливы.
Странный человек Кучевский — ужели он в самом
деле не будет тебе отвечать, как бывало говаривал? Мне жаль, что я его
не навестил, когда был в Иркутске: подробно бы тебя уведомил об его бытье; верно, он хорошо устроился. Борисовы сильно меня тревожат: ожидаю от Малиновского известия о их сестрах; для бедного Петра было бы счастие, если бы они могли к ним приехать. Что наш сосед Андреевич? Поговори мне об нем — тоже ужасное положение.
Бобрищеву-Пушкину Ивашев скоро пошлет копию с образа спасителя, о котором давно П. С. просил его. Она готова, но Ивашев медлен больше, нежели прежде. Скоро Бобрищев-Пушкин должен получить от Юшневских остальную сумму? Душевно рад, что Якубовича
дела поправились и что он действует
не как простой потребитель.
Не извиняюсь, что преследую вас разного рода поручениями; вы сами виноваты, что я без зазрения совести задаю вам хлопоты. Может быть, можно будет вам через тезку Якушкина избавить этого человека от всяких посторонних расходов. Словом сказать, сделать все, что придумаете лучшим; совершенно на вас полагаюсь и уверен, что
дело Кудашева в хороших руках.
В Урике я с Ф. Б. много толковал про вас — от него и Кар. Карловны получал конфиденции. Как-то у них идет
дело с Жозефиной Адамовной, молодой супругой Александра? Много от нее ожидать нельзя для Нонушки. Она недурна собой, но довольно проста и, кажется, никогда наставницей
не может быть…
Андреевич в больнице под надзором; сначала пускали ходить, но он всякий
день покупал мильон товаров и
не платил денег. Должны были поставить сторожа… Первое слово Якова Максимовича в Удинске было, что мы его обокрали и разорили. Кажется, невозвратно потерян…
Любезный Александр Петрович, я отправил твое письмо к брату.
Не знаю, будет ли успех, — желаю искренно, чтоб
дела твои поправились. Я
не знаю, знаком либрат с Бобринским, — от него никогда
не слыхал об этом знакомстве. Я просил его постараться устроить. Во всяком случае, Николай уведомит, чем кончилось
дело.