Неточные совпадения
Все мы видели, что Пушкин нас опередил, многое прочел, о чем мы и не слыхали, все, что читал, помнил; но достоинство его состояло в том, что он отнюдь не думал выказываться и важничать, как
это очень часто бывает в те годы (каждому
из нас было 12лет) с скороспелками, которые по каким-либо обстоятельствам и раньше и легче находят случай чему-нибудь выучиться.
В продолжение всей речи ни разу не было упомянуто о государе:
это небывалое дело так поразило и понравилось императору Александру, что он тотчас прислал Куницыну владимирский крест — награда, лестная для молодого человека, только что возвратившегося, перед открытием Лицея, из-за границы, куда он был послан по окончании курса в Педагогическом институте, и назначенного в Лицей на политическую кафедру.
Для Лицея отведен был огромный, четырехэтажный флигель дворца, со всеми принадлежащими к нему строениями.
Этот флигель при Екатерине занимали великие княжны:
из них в 1811 году одна только Анна Павловна оставалась незамужнею.
Обед состоял
из трех блюд (по праздникам четыре). За ужином два. Кушанье было хорошо, но
это не мешало нам иногда бросать пирожки Золотареву в бакенбарды. При утреннем чае — крупичатая белая булка, за вечерним — полбулки. В столовой, по понедельникам, выставлялась программа кушаний на всю неделю. Тут совершалась мена порциями по вкусу.
Жизнь наша лицейская сливается с политическою эпохою народной жизни русской: приготовлялась гроза 1812 года.
Эти события сильно отразились на нашем детстве. Началось с того, что мы провожали все гвардейские полки, потому что они проходили мимо самого Лицея; мы всегда были тут, при их появлении, выходили даже во время классов, напутствовали воинов сердечною молитвой, обнимались с родными и знакомыми — усатые гренадеры
из рядов благословляли нас крестом. Не одна слеза тут пролита.
Так вспоминал Пушкин
это время в 1815 году в стихах на возвращение императора
из Парижа.
Не то чтобы он разыгрывал какую-нибудь роль между нами или поражал какими-нибудь особенными странностями, как
это было в иных; но иногда неуместными шутками, неловкими колкостями сам ставил себя в затруднительное положение, не умея потом
из него выйти.
Статью
эту я перевел
из Ла Гарпа и просил Пушкина перевести для меня стихи, которые в ней приведены.
Разумеется, кроме нас, были и другие участники в
этой вечерней пирушке, но они остались за кулисами по делу, а в сущности один
из них, а именно Тырков, в котором чересчур подействовал ром, был причиной, по которой дежурный гувернер заметил какое-то необыкновенное оживление, шумливость, беготню.
Исправлявший тогда должность директора профессор Гауеншильд донес министру. Разумовский приехал
из Петербурга, вызвал нас
из класса и сделал нам формальный, строгий выговор.
Этим не кончилось, — дело поступило на решение конференции. Конференция постановила следующее...
Как нарочно, в
эту минуту отворяется дверь
из комнаты и освещает сцену: перед ним сама кн[яжна] Волконская.
К прискорбию моему,
этот альбом, исписанный и изрисованный, утратился
из допотопного моего портфеля, который дивным образом возвратился ко мне через тридцать два года со всеми положенными мною рукописями.
Конечно, болтовня
эта — вздор; но
этот вздор, похожий несколько на поддразнивание, переходил
из уст в уста и порождал разные толки, имевшие дальнейшее свое развитие; следовательно, и тут даже некоторым образом достигалась цель, которой он несознательно содействовал.
Говоришь, бывало: «Что тебе за охота, любезный друг, возиться с
этим народом; ни в одном
из них ты не найдешь сочувствия, и пр.» Он терпеливо выслушает, начнет щекотать, обнимать, что, обыкновенно, делал, когда немножко потеряется.
Странное смешение в
этом великолепном создании! Никогда не переставал я любить его; знаю, что и он платил мне тем же чувством; но невольно,
из дружбы к нему, желалось, чтобы он, наконец, настоящим образом взглянул на себя и понял свое призвание. Видно, впрочем, что не могло и не должно было быть иначе; видно, нужна была и
эта разработка, коловшая нам, слепым, глаза.
Возвратясь однажды с ученья, я нахожу на письменном столе развернутый большой лист бумаги. На
этом листе нарисована пером знакомая мне комната, трюмо, две кушетки. На одной
из кушеток сидит развалившись претолстая женщина, почти портрет безобразной тетки нашей Анжелики. У ног ее — стрикс,маленькая несносная собачонка.
Я задумался, и, признаюсь,
эта встреча, совершенно случайная, произвела свое впечатление: мысль о принятии Пушкина исчезла
из моей головы.
После
этого мы как-то не часто виделись. Пушкин кружился в большом свете, а я был как можно подальше от него. Летом маневры и другие служебные занятия увлекали меня
из Петербурга. Все
это, однако, не мешало нам, при всякой возможности встречаться с прежней дружбой и радоваться нашим встречам у лицейской братии, которой уже немного оставалось в Петербурге; большею частью свидания мои с Пушкиным были у домоседа Дельвига.
В промежуток
этих пяти лет генерала Инзова назначили наместником Бессарабии; с ним Пушкин переехал
из Екатеринославля в Кишинев, впоследствии оттуда поступил в Одессу к графу Воронцову по особым поручениям. Я между тем, по некоторым обстоятельствам, сбросил конно-артиллерийский мундир и преобразился в Судьи уголовного департамента московского Надворного Суда. Переход резкий, имевший, впрочем, тогда свое значение.
В 1824 году в Москве тотчас узналось, что Пушкина
из Одессы сослали в псковскую деревню отца своего, под надзор местной власти; надзор
этот был поручен Пещурову, тогдашнему предводителю дворянства Опочковского уезда.
Все обстоятельства высылки поэта
из Одессы разъяснены в обширной литературе по
этому вопросу (см. А. С. Пушкин, Письма, ред. и примеч.
Выскакиваю
из саней, беру его в охапку [У Пущина — «в охабку»;
это одно
из немногочисленных его отступлений от обычного начертания слов; некоторые оставлены в тексте в качестве образца.] и тащу в комнату.
[Здесь в рукописи знак отсылки к дополнению 1, помещенному в конце тетради;
это рассказ о высылке Пушкина
из Одессы, письмо поэта об англичанине-атеисте, рассказ о переезд е Пушкина в Михайловское (5 абзацев: «Случайно довелось мне… в Опочковеком уезде», стр. 79–80).
Пушкин заставил меня рассказать ему про всех наших первокурсных Лицея, потребовал объяснения, каким образом
из артиллеристов я преобразовался в Судьи.
Это было ему по сердцу, он гордился мною и за меня! Вот его строфы
из «Годовщины 19 октября» 1825 года, где он вспоминает, сидя один, наше свидание и мое судейство...
Вот что рассказал об
этом Пущин в отрывке
из своих воспоминаний.
Наскоро, через частокол, Александра Григорьевна проговорила мне, что получила
этот листок от одного своего знакомого пред самым отъездом
из Петербурга, хранила его до свидания со мною и рада, что могла, наконец, исполнить порученное поэтом.
Слушая
этот горький рассказ, я сначала решительно как будто не понимал слов рассказчика, — так далека от меня была мысль, что Пушкин должен умереть во цвете лет, среди живых на него надежд.
Это был для меня громовой удар
из безоблачного неба — ошеломило меня, а вся скорбь не вдруг сказалась на сердце. — Весть
эта электрической искрой сообщилась в тюрьме — во всех кружках только и речи было, что о смерти Пушкина — об общей нашей потере, но в итоге выходило одно: что его не стало и что не воротить его!
Другим лучше меня, далекого, известны гнусные обстоятельства, породившие дуэль; с своей стороны скажу только, что я не мог без особенного отвращения об них слышать — меня возмущали лица, действовавшие и подозреваемые в участии по
этому гадкому делу, подсекшему существование величайшего
из поэтов.
Если тебе будет время, пусти грамотку ко мне прежде твоего выезда
из Оренбурга…; по моему расчету
это письмо тебя должно непременно там найти. Прощай! Будь здоров и счастлив.
По поводу
этих денежных расчетов Пушкин писал П. А. Вяземскому 28 января 1825 г.
из Тригорского: «Пущин привезет тебе 600 р.
Вы не можете себе представить, с каким затруднением я наполняю
эти страницы в виду спящего фельдъегеря в каком-нибудь чулане. Он мне обещает через несколько времени побывать у батюшки, прошу, чтобы
это осталось тайною, он видел Михаила два раза, расспросите его об нем. Не знаю, где вообразить себе Николая, умел ли он что-нибудь сделать. Я не делаю вопросов, ибо на
это нет ни места, ни времени.
Из Шлиссельбургане было возможности никак следить, ибо солдаты в ужасной строгости и почти не сходят с острова.
Ma chère Catherine, [Часть письма — обращение к сестре, Е. И. Набоковой, — в подлиннике (весь
этот абзац и первая фраза следующего) по-французски] бодритесь, простите мне те печали, которые я причиняю вам. Если вы меня любите, вспоминайте обо мне без слез, но думая о тех приятных минутах, которые мы переживали. Что касается меня, то я надеюсь с помощью божьей перенести все, что меня ожидает. Только о вас я беспокоюсь, потому что вы страдаете из-за меня.
Нет, не опять,вы меня никогда
из сердец ваших не отдалили: я в них; нашу связь, нашу любовь, нашу дружбу ни приговоры светских судилищ, ни 7000 верст — ничто не расторгнет;
эта связь простирается и за нынешнюю мою могилу в Чите, за последнюю могилу, которая меня отсюда освободит.
Мы выехали
из Тобольска 1 ноября на обывательских лошадях с жандармами и частным приставом, который так добр, что на ночь позволяет нам снимать цепи, что мы делаем с осторожностью, ибо за
этими людьми присматривают и всякое добро может им сделать неприятность.
Человек — странное существо; мне бы хотелось еще от вас получить, или, лучше сказать, получать, письма, —
это первое совершенно меня опять взволновало. Скажите что-нибудь о наших чугунниках, [Чугунники — лицеисты 1-го курса, которым Энгельгардт роздал в 1817 г. чугунные кольца в знак прочности их союза.] об иных я кой-что знаю
из газет и по письмам сестер, но
этого для меня как-то мало. Вообразите, что от Мясоедова получил год тому назад письмо, — признаюсь, никогда не ожидал, но тем не менее был очень рад.
Для него собственно
этот день связан с незабвенными воспоминаниями; он его чтит ежегодно памятью о всех старых товарищах, старается, сколько возможно, живее представить себе быт и круг действия каждого
из них.
При
этом случае Иван Иванович просит напомнить вам его просьбу, о которой, по поручению его, писала уже к вам: он желал бы иметь от вас несколько слов о каждом
из его лицейских товарищей.
Это осуществилось для Пущина в 1839 г.] Напрасно вы ждете
из Петербурга от сестер что-нибудь в
этом роде.
Из Каменки я ожидаю ваших вестей, как вы устроились двумя семьями? Кажется, и Вольховский теперь сельский житель и, вероятно, сахаровар. Михайло мой весь в сладости, только об
этом и говорит…
— Не стану, друг Оболенский, передавать тебе впечатление, которое на меня произвел Глебов,
это невыразимо жестоко: главное мне кажется, что он никак не хочет выйти
из бездны, в которую погряз.
Из Иркутска я к тебе писал; ты, верно, давно получил
этот листок, в котором сколько-нибудь узнал меня. Простившись там с добрыми нашими товарищами-друзьями, я отправился 5 сентября утром в дальний мой путь. Не буду тем дальним путем вести тебя — скажу только словечко про наших, с которыми удалось увидеться.
Рано утром пишу тебе
эти бредни,
из которых ты увидишь умственный мой теперешний беспорядок.
Благодарю тебя, любезный друг Иван, за добрые твои желания — будь уверен, что всегда буду уметь
из всякого положения извлекать возможность сколько-нибудь быть полезным. Ты воображаешь меня хозяином — напрасно. На
это нет призвания, разве со временем разовьется способность; и к
этому нужны способы, которых не предвидится. Как бы только прожить с маленьким огородом, а о пашне нечего и думать.
Главное — не надо утрачивать поэзию жизни: она меня до сих пор поддерживала, — горе тому
из нас, который лишится
этого утешения в исключительном нашем положении.
С Трубецкими я разлучился в грустную для них минуту: накануне отъезда
из Иркутска похоронили их малютку Володю. Бедная Катерина Ивановна в первый раз испытала горе потерять ребенка: с христианским благоразумием покорилась неотвратимой судьбе. Верно, они вам уже писали
из Оёка, где прозимуют без сомнения, хотя, может быть, и выйдет им новое назначение в здешние края. Сестра мне пишет, что Потемкиной обещано поместить их в Тобольск. Не понимаю, почему
это не вышло в одно время с моим назначением.
Пожалуйста, почтенный Иван Дмитриевич, будьте довольны неудовлетворительным моим листком — на первый раз. Делайте мне вопросы, и я разговорюсь, как бывало прежде, повеселее. С востока нашего ничего не знаю с тех пор, как уехал, —
это тяжело: они ждут моих писем. Один Оболенский
из уединенной Етанцы писал мне от сентября. В Верхнеудинске я в последний раз пожал ему руку; горькая слеза навернулась, хотелось бы как-нибудь с ним быть вместе.
Наконец, любезный друг, я получил письма от Марьи Николаевны. Давно мне недоставало
этого утешения. Она обещает писать часто. Ты, верно, с Трубецкими в переписке; следовательно, странно бы мне рассказывать отсюда, что делается в соседстве твоем. Меня порадовало известие, что Сутгова матушка к нему начала снова писать попрежнему и обеспечила их будущность;
это я узнал вчера
из письма Марьи Казимировны — невольно тебе сообщаю старую весть, может быть, давно уже известную.
Наконец, получил я письма
из окрестностей Иркутска: Марья Николаевна первая подала голос. Александр женился 12 ноября и счастлив, как обыкновенно молодой супруг в первое время. Особенно мне приятно было узнать, что матушка Сутгова опять в прежних с ним сношениях; со времени его женитьбы она перестала к нему писать — и
это сильно его огорчало. — Бедный Сосинович умер от апоплексического удара в октябре месяце. Прощайте.
Во всяком случае, ты
из них узнаешь больше или меньше, что со мной делается, и увидишь, что моя новая жизнь как-то не клеится, нездоровье мое сильно мне наскучает, я никак не думал, чтобы пришлось так долго хворать: прежде все
эти припадки были слабее и проходили гораздо скорей.
Вы, верно, слышали, что мне
из Тобольска возвращено было одно письмо мое к Якушкину, после розысканий о рыбе.Мою карту, которую мы так всегда прежде называли, туда возили и нашли, что выражения двусмысленны и таинственны. Я все
это в шуткахописал сестре. Кажется, на меня сердится Горчаков, впрочем, этоего дело…