Неточные совпадения
Не знаю почему, тогда вдруг мне показалось, что нескромно вынимать
из тайника сердца заревые
его трепетания, волнения, заблуждения и верования!
Через несколько дней Разумовский пишет дедушке, что оба
его внука выдержали экзамен, но что
из нас двоих один только может быть принят в Лицей на том основании, что правительство желает, чтоб большее число семейств могло воспользоваться новым заведением.
Все мы видели, что Пушкин нас опередил, многое прочел, о чем мы и не слыхали, все, что читал, помнил; но достоинство
его состояло в том, что
он отнюдь не думал выказываться и важничать, как это очень часто бывает в те годы (каждому
из нас было 12лет) с скороспелками, которые по каким-либо обстоятельствам и раньше и легче находят случай чему-нибудь выучиться.
В продолжение всей речи ни разу не было упомянуто о государе: это небывалое дело так поразило и понравилось императору Александру, что
он тотчас прислал Куницыну владимирский крест — награда, лестная для молодого человека, только что возвратившегося, перед открытием Лицея, из-за границы, куда
он был послан по окончании курса в Педагогическом институте, и назначенного в Лицей на политическую кафедру.
Жизнь наша лицейская сливается с политическою эпохою народной жизни русской: приготовлялась гроза 1812 года. Эти события сильно отразились на нашем детстве. Началось с того, что мы провожали все гвардейские полки, потому что
они проходили мимо самого Лицея; мы всегда были тут, при
их появлении, выходили даже во время классов, напутствовали воинов сердечною молитвой, обнимались с родными и знакомыми — усатые гренадеры
из рядов благословляли нас крестом. Не одна слеза тут пролита.
Когда начались военные действия, всякое воскресенье кто-нибудь
из родных привозил реляции; Кошанский читал
их нам громогласно в зале. Газетная комната никогда не была пуста в часы, свободные от классов: читались наперерыв русские и иностранные журналы при неумолкаемых толках и прениях; всему живо сочувствовалось у нас: опасения сменялись восторгами при малейшем проблеске к лучшему. Профессора приходили к нам и научали нас следить за ходом дел и событий, объясняя иное, нам недоступное.
Потом к
нему же послал другой перевод,
из Лафатера, о путешествиях.
Сидели мы с Пушкиным однажды вечером в библиотеке у открытого окна. Народ выходил
из церкви от всенощной; в толпе я заметил старушку, которая о чем-то горячо с жестами рассуждала с молодой девушкой, очень хорошенькой. Среди болтовни я говорю Пушкину, что любопытно бы знать, о чем так горячатся
они, о чем так спорят, идя от молитвы?
Он почти не обратил внимания на мои слова, всмотрелся, однако, в указанную мною чету и на другой день встретил меня стихами...
Спасибо и Карпову, что
он из математического фанатизма не вел войны с
его поэзией.
Как нарочно, в эту минуту отворяется дверь
из комнаты и освещает сцену: перед
ним сама кн[яжна] Волконская.
Пожал
ему руку и пошел догонять императрицу, которую
из окна увидел в саду.
Энгельгардт испугался и напрямик просил императора оставить Лицей, [То есть Энгельгардт просил уволить
его из Лицея.] если в
нем будет ружье.
Конечно, болтовня эта — вздор; но этот вздор, похожий несколько на поддразнивание, переходил
из уст в уста и порождал разные толки, имевшие дальнейшее свое развитие; следовательно, и тут даже некоторым образом достигалась цель, которой
он несознательно содействовал.
Случалось
из кресел сделать
ему знак,
он тотчас прибежит.
Странное смешение в этом великолепном создании! Никогда не переставал я любить
его; знаю, что и
он платил мне тем же чувством; но невольно,
из дружбы к
нему, желалось, чтобы
он, наконец, настоящим образом взглянул на себя и понял свое призвание. Видно, впрочем, что не могло и не должно было быть иначе; видно, нужна была и эта разработка, коловшая нам, слепым, глаза.
Не заключайте, пожалуйста,
из этого ворчанья, чтобы я когда-нибудь был спартанцем, каким-нибудь Катоном, — далеко от всего этого: всегда шалил, дурил и кутил с добрым товарищем. Пушкин сам увековечил это стихами ко мне; но при всей моей готовности к разгулу с
ним хотелось, чтобы
он не переступал некоторых границ и не профанировал себя, если можно так выразиться, сближением с людьми, которые, по
их положению в свете, могли волею и неволею набрасывать на
него некоторого рода тень.
Увидел
он у меня на столе недавно появившуюся книгу M-me Staлl «Considérations sur la Révolution franзaise» [А.-Л. Сталь, Взгляд на главнейшие события французской революции, 1818 (перевод полного французского названия).] и советовал мне попробовать написать что-нибудь об ней и
из нее.
Между тем тут же невольно являлся вопрос: почему же помимо меня никто
из близко знакомых
ему старших наших членов не думал об
нем?
После этого мы как-то не часто виделись. Пушкин кружился в большом свете, а я был как можно подальше от
него. Летом маневры и другие служебные занятия увлекали меня
из Петербурга. Все это, однако, не мешало нам, при всякой возможности встречаться с прежней дружбой и радоваться нашим встречам у лицейской братии, которой уже немного оставалось в Петербурге; большею частью свидания мои с Пушкиным были у домоседа Дельвига.
В промежуток этих пяти лет генерала Инзова назначили наместником Бессарабии; с
ним Пушкин переехал
из Екатеринославля в Кишинев, впоследствии оттуда поступил в Одессу к графу Воронцову по особым поручениям. Я между тем, по некоторым обстоятельствам, сбросил конно-артиллерийский мундир и преобразился в Судьи уголовного департамента московского Надворного Суда. Переход резкий, имевший, впрочем, тогда свое значение.
Выскакиваю
из саней, беру
его в охапку [У Пущина — «в охабку»; это одно
из немногочисленных
его отступлений от обычного начертания слов; некоторые оставлены в тексте в качестве образца.] и тащу в комнату.
Вход к
нему прямо
из коридора; против
его двери — дверь в комнату няни, где стояло множество пяльцев.
Пушкин сам не знал настоящим образом причины своего удаления в деревню; [По цензурным соображениям весь дальнейший текст опубликован в 1859 г. либо с выкидками, либо в «исправленном» изложении редакции «Атенея».]
он приписывал удаление
из Одессы козням графа Воронцова
из ревности;думал даже, что тут могли действовать некоторые смелые
его бумаги по службе, эпиграммы на управление и неосторожные частые
его разговоры о религии.
Вот копия с отрывка
из письма Пушкина, которое в полном составе
его мне неизвестно.
Пушкин заставил меня рассказать
ему про всех наших первокурсных Лицея, потребовал объяснения, каким образом
из артиллеристов я преобразовался в Судьи. Это было
ему по сердцу,
он гордился мною и за меня! Вот
его строфы
из «Годовщины 19 октября» 1825 года, где
он вспоминает, сидя один, наше свидание и мое судейство...
Потом
он мне прочел кой-что свое, большею частию в отрывках, которые впоследствии вошли в состав замечательных
его пиэс; продиктовал начало
из поэмы «Цыганы» для «Полярной звезды» и просил, обнявши крепко Рылеева, благодарить за
его патриотические «Думы».
Наскоро, через частокол, Александра Григорьевна проговорила мне, что получила этот листок от одного своего знакомого пред самым отъездом
из Петербурга, хранила
его до свидания со мною и рада, что могла, наконец, исполнить порученное поэтом.
Здесь, между прочим, сообщается, что автор «Конька-Горбунка» прислал для «Современника», в письме к
их общему товарищу Треборну от 10 января 1841 г., «два приобретенные
им,
из альбомов, стихотворения покойного А.
Он ранен на дуэли Дантесом и через двое суток умер; я был при отпевании
его тела в Конюшенной церкви, накануне моего выезда
из Петербурга».
Слушая этот горький рассказ, я сначала решительно как будто не понимал слов рассказчика, — так далека от меня была мысль, что Пушкин должен умереть во цвете лет, среди живых на
него надежд. Это был для меня громовой удар
из безоблачного неба — ошеломило меня, а вся скорбь не вдруг сказалась на сердце. — Весть эта электрической искрой сообщилась в тюрьме — во всех кружках только и речи было, что о смерти Пушкина — об общей нашей потере, но в итоге выходило одно: что
его не стало и что не воротить
его!
Другим лучше меня, далекого, известны гнусные обстоятельства, породившие дуэль; с своей стороны скажу только, что я не мог без особенного отвращения об
них слышать — меня возмущали лица, действовавшие и подозреваемые в участии по этому гадкому делу, подсекшему существование величайшего
из поэтов.
Манифестом 26 августа 1856 года я возвращен
из Сибири. В Нижнем-Новгороде я посетил Даля (
он провел с Пушкиным последнюю ночь). У
него я видел Пушкина простреленный сюртук. Даль хочет принести
его в дар Академии или Публичной библиотеке.
Вяземский был очень болен. Теперь, однако, вышел
из опасности; я вижу
его довольно часто — и всегда непременно об тебе говорим. Княгиня — большой твой друг.
Грузинский воздух прогнал дурь
из головы:
он там наблюдал, думал и учился.
Об Муханове уведоми как-нибудь сестру
его: она живет в Москве на Пречистенке и замужем за Шаховским, зовут ее Лизавета Александровна. Скажи ей, что брат ее перевезен был
из Выборга для присоединения к нам двум — и слава богу мы все здоровы.
Поцелуйте у батюшки и матушки ручьки [Один
из немногочисленных случаев отступления Пущина от общепринятого правописания.] и скажи
ему, что я получил от Кошкуля 300 рублей — для сведения.
Вы не можете себе представить, с каким затруднением я наполняю эти страницы в виду спящего фельдъегеря в каком-нибудь чулане.
Он мне обещает через несколько времени побывать у батюшки, прошу, чтобы это осталось тайною,
он видел Михаила два раза, расспросите
его об
нем. Не знаю, где вообразить себе Николая, умел ли
он что-нибудь сделать. Я не делаю вопросов, ибо на это нет ни места, ни времени.
Из Шлиссельбургане было возможности никак следить, ибо солдаты в ужасной строгости и почти не сходят с острова.
Вслед за сим приходят те две [Те две — А. В. Якушкина и ее мать, Н.Н.Шереметева.] и вызывают меня, но как наш командир перепугался и я не хотел, чтоб
из этого вышла
им какая-нибудь неприятность, то и не пошел в коридор; начал между тем ходить вдоль комнаты, и добрая Якушкина в дверь меня подозвала и начала говорить, спрося, не имею ли я в чем-нибудь надобности и не хочу ли вам писать.
Последнее наше свидание в Пелле было так скоро и бестолково, что я не успел выйти
из ужасной борьбы, которая во мне происходила от радости вас видеть не в крепости и горести расстаться, может быть, навек. Я думаю, вы заметили, что я был очень смешон, хотя и жалок. — Хорошо, впрочем, что так удалось свидеться. Якушкин мне говорил, что
он видел в Ярославле семью свою в продолжение 17 часов и также все-таки не успел половины сказать и спросить.
Егор Антонович часто со мной — особенно в наши праздники. Я в
их кругу провожу несколько усладительных минут. Если Малиновский в Питере, то скажите
ему от меня что-нибудь. Всем, всем дядюшкам и тетушкам поклоны. Может быть,
из Иркутска скажу вам несколько слов — adieu, adieu. Наградите щедро моего Привалова,
он добр.
Нет, не опять,вы меня никогда
из сердец ваших не отдалили: я в
них; нашу связь, нашу любовь, нашу дружбу ни приговоры светских судилищ, ни 7000 верст — ничто не расторгнет; эта связь простирается и за нынешнюю мою могилу в Чите, за последнюю могилу, которая меня отсюда освободит.
Мы выехали
из Тобольска 1 ноября на обывательских лошадях с жандармами и частным приставом, который так добр, что на ночь позволяет нам снимать цепи, что мы делаем с осторожностью, ибо за этими людьми присматривают и всякое добро может
им сделать неприятность.
Я надеюсь, что Annette не откажется повидаться с
его матерью и сестрами и сказать
им, что мы имели сие утешение и что
их Михайло уехал
из Шлиссельбурга 29 сентября сего года с первой партиею.
Прощаясь, я немного надеялся кого-нибудь
из вас видеть в Ладоге или по крайней мере найти письмо. Впрочем, вы хорошо сделали, что не приехали, ибо Желдыбин никак бы не позволил свидания. Благодарите Кошкуля, но между тем скажите, что я никак не понимаю, отчего
он не мог слова мне сказать об вас.
Человек — странное существо; мне бы хотелось еще от вас получить, или, лучше сказать, получать, письма, — это первое совершенно меня опять взволновало. Скажите что-нибудь о наших чугунниках, [Чугунники — лицеисты 1-го курса, которым Энгельгардт роздал в 1817 г. чугунные кольца в знак прочности
их союза.] об иных я кой-что знаю
из газет и по письмам сестер, но этого для меня как-то мало. Вообразите, что от Мясоедова получил год тому назад письмо, — признаюсь, никогда не ожидал, но тем не менее был очень рад.
Он знает, кому
из вас чем
из этих вещей
он обязан, и вполне каждого, в свою очередь, благодарит за незаслуженную
им дружбу.
Вероятно, моя Annette давно, именем моим, поздравила вас с женитьбой Воли; я искренно пожелал счастья вашему сыну, узнавши об
его намерении
из письма сестры.
— Не стану, друг Оболенский, передавать тебе впечатление, которое на меня произвел Глебов, это невыразимо жестоко: главное мне кажется, что
он никак не хочет выйти
из бездны, в которую погряз.
Из Красноярска я привез тебе дружеское приветствие старого твоего однополчанина Митькова:
он завелся домком и живет полным хозяином, — много мы с
ним потолковали про старину, ты был на первом плане в наших разговорах…
С Трубецкими я разлучился в грустную для
них минуту: накануне отъезда
из Иркутска похоронили
их малютку Володю. Бедная Катерина Ивановна в первый раз испытала горе потерять ребенка: с христианским благоразумием покорилась неотвратимой судьбе. Верно,
они вам уже писали
из Оёка, где прозимуют без сомнения, хотя, может быть, и выйдет
им новое назначение в здешние края. Сестра мне пишет, что Потемкиной обещано поместить
их в Тобольск. Не понимаю, почему это не вышло в одно время с моим назначением.