Неточные совпадения
При всякой возможности я отыскивал Пушкина, иногда с ним гулял в Летнем саду; эти свидания вошли в обычай, так что,
если несколько дней меня
не видать, Василий Львович, бывало, мне пеняет: он тоже привык ко мне, полюбил меня.
Не пугайтесь! Я
не поведу вас этой длинной дорогой, она нас утомит.
Не станем делать изысканий; все подробности вседневной нашей жизни, близкой нам и памятной, должны остаться достоянием нашим; нас, ветеранов Лицея, уже немного осталось, но мы и теперь молодеем, когда, собравшись, заглядываем в эту даль. Довольно,
если припомню кой-что, где мелькает Пушкин в разных проявлениях.
Вообще это пустое событие (которым, разумеется, нельзя было похвастать) наделало тогда много шуму и огорчило наших родных, благодаря премудрому распоряжению начальства. Все могло окончиться домашним порядком,
если бы Гауеншильд и инспектор Фролов
не задумали формальным образом донести министру.
Нечего и говорить уже о разных его выходках, которые везде повторялись; например, однажды в Царском Селе Захаржевского медвежонок сорвался с цепи от столба, [После этого автором густо зачеркнуто в рукописи несколько слов.] на котором устроена была его будка, и побежал в сад, где мог встретиться глаз на глаз, в темной аллее, с императором,
если бы на этот раз
не встрепенулся его маленький шарло и
не предостерег бы от этой опасной встречи.
Не заключайте, пожалуйста, из этого ворчанья, чтобы я когда-нибудь был спартанцем, каким-нибудь Катоном, — далеко от всего этого: всегда шалил, дурил и кутил с добрым товарищем. Пушкин сам увековечил это стихами ко мне; но при всей моей готовности к разгулу с ним хотелось, чтобы он
не переступал некоторых границ и
не профанировал себя,
если можно так выразиться, сближением с людьми, которые, по их положению в свете, могли волею и неволею набрасывать на него некоторого рода тень.
Между нами было и
не без шалостей. Случалось, зайдет он ко мне. Вместо «здравствуй», я его спрашиваю: «От нее ко мне или от меня к ней?» Уж и это надо вам объяснить,
если пустился болтать.
Если же Ершов посылал Плетневу новые списки прежних двух стихотворений Пушкина, то вряд ли Ершов и Пущин
не упомянули бы об этом.
Размышляя тогда и теперь очень часто о ранней смерти друга,
не раз я задавал себе вопрос: «Что было бы с Пушкиным,
если бы я привлек его в наш союз и
если бы пришлось ему испытать жизнь, совершенно иную от той, которая пала на его долю».
Положительно, сибирская жизнь, та, на которую впоследствии мы были обречены в течение тридцати лет,
если б и
не вовсе иссушила его могучий талант, то далеко
не дала бы ему возможности достичь того развития, которое, к несчастию, и в другой сфере жизни несвоевременно было прервано.
Мой Надворный Суд
не так дурен, как я ожидал. Вот две недели, что я вступил в должность; трудов бездна, средств почти нет. На канцелярию и на жалование чиновников отпускается две тысячи с небольшим. Ты можешь поэтому судить, что за народ служит, — и, следовательно, надо благодарить судьбу,
если они что-нибудь делают. Я им толкую о святости нашей обязанности и стараюсь собственным примером возбудить в них охоту и усердие.
Книги, надеюсь, у нас
не возьмут, — это ужасно,
если лишить сего утешения.
Я прошу поцеловать ручку у батюшки и матушки.
Если провидению
не угодно, чтоб мы здесь увиделись, в чем, впрочем, я
не отчаиваюсь, то будем надеяться, что бог, по милосердию своему, соединит нас там, где
не будет разлуки. Истинно божеская религия та, которая из надежды сделала добродетель. Обнимите всех добрых друзей.
Извините, я почти готов
не посылать этого маранного письма —
не знаю, как вы прочтете, но во уважение каторжного моего состояния прошу без церемонии читать и также
не сердиться,
если впредь получите что-нибудь подобное. К сожалению,
не везде мог я иметь перо, которое теперь попало в руки.
Если родные имеют право писать к нам, то и вам правительство
не откажет прибавить несколько слов, — для меня это будет благодеяние.
Может быть, это мечта, но мечта для меня утешительная сладостная. Объяснений между нами
не нужно: я пойму,
если вы пришлете мне какую-нибудь книгу и скажете в письме, что она вам нравится, — тогда я прямо за перо с некоторыми добрыми друзьями и спечем вам пирог. Но — увы! — когда еще этот листок до вас долетит и когда получу ответ? Мильон верст!
Маленькой Annette мильон поцелуев от дяди Пу…Еще последняя просьба:
не откажите мне помогать советами добрым моим сестрам,
если они будут иметь в них нужду при могущей скоро случиться перемене в их семейных делах.
Хотя при жизни отца они и
не в большом порядке, но я с ужасом думаю, что будет,
если он скончается.
Добрый друг мой, сколько мог, я вам, одним вам, высказал мои мысли по совести; вы меня поймете. Между тем позвольте мне думать, что одно письменное участие ваше представило вам нечто в мою пользу; в заключение скажу вам, что
если бы и могли существовать те чувства, которые вы стараетесь угадать, то и тогда мне только остается в молчании благоговеть пред ними,
не имея права, даже простым изъявлением благодарности, вызывать на такую решимость, которой вся ответственность на мне, Таков приговор судьбы моей.
Об одном прошу вас:
не обвиняйте меня в непризнательности к попечительной вашей дружбе. Поистине
не заслуживаю такого упрека, и мне кажется, что
если бы я иначе думал и отвечал вам, то вы могли бы считать меня легкомысленным и недостойным той доверенности, которою я дорожу и которую стараюсь оправдать добросовестностью.
Все наши по просьбам родных помещены, куда там просили, кроме Трубецких, Юшневских и Артамона. Они остались на местах известного тебе первого расписания.
Не понимаю, что это значит, вероятно, с почтою будет разрешение.
Если Барятинского можно было поместить в Тобольск, почему же
не быть там Трубецким?! В Красноярск Давыдов и Спиридов: следовательно, нет затруднения насчет губернских городов.
Жребий, пал на Туринск, и она говорит, что могу перепроситься,
если мне
не нравится назначение.
Когда-нибудь я вам расскажу забавный случай по случаю слова рыба(название нашей карты с Якушкиным), которое было в моем письме, — рыбу мою требовали в Тобольск и вместе с нею возвратили мне письмо мое к Якушкину с замечанием
не употреблять двусмысленных выражений, наводящих сомнение своею таинственностию, в письмах,
если хочу, чтоб они доходили по адресам.
Прощайте, Петр Николаевич, обнимаю вас дружески. Поздравляю с новым неожиданным гостем, на этот раз
не завидую вам.
Если что узнаете об наших от Ив. Сем., расскажите: мысленно часто переношусь на восток. Имел известия от Волконских и Юшневских — вы больше теперь знаете. Я давно порадовался за Сутгофа — это Ребиндер устроил, объяснив матери обстоятельства, как они были.
Странный человек Кучевский — ужели он в самом деле
не будет тебе отвечать, как бывало говаривал? Мне жаль, что я его
не навестил, когда был в Иркутске: подробно бы тебя уведомил об его бытье; верно, он хорошо устроился. Борисовы сильно меня тревожат: ожидаю от Малиновского известия о их сестрах; для бедного Петра было бы счастие,
если бы они могли к ним приехать. Что наш сосед Андреевич? Поговори мне об нем — тоже ужасное положение.
Сообщенные вами новости оживили наше здешнее неведение о всем, что делается на белом свете, — только
не думаю, чтобы Чернышева послали в Лондон, а туда давно назначаю Ал. Орлова, знаменитого дипломата новейших времен. Назначение Бибикова вероятно,
если Канкрин ослеп совершенно.
Посылаю вам записки Andryane — вы и Наталья Дмитриевна прочтете с наслаждением эту книгу — кажется, их у вас
не было.
Если успеете — с Кудашевым возвратите, — я хочу их еще послать в другие места. Бобрищев-Пушкин, верно, также охотно их пробежит.
Вы узнаете меня,
если вам скажу, что попрежнему хлопочу о журналах, — по моему настоянию мы составили компанию и получаем теперь кой-какие и политические и литературные листки. Вы смеетесь моей страсти к газетам и, верно, думаете, что мне все равно, как, бывало, прежде говаривали… Книгами мы
не богаты — перечитываю старые; вообще мало занимаюсь, голова пуста. Нужно сильное потрясение, душа жаждет ощущений, все окружающее
не пополняет ее, раздаются в ней элегические аккорды…
Как вам понравилась причина отказа Мих. Александровичу?
Если б
не он сам мне написал, я бы
не поверил. Я почти предсказывал Фонвизину, что его
не пустят,
если он сам
не напишет форменного письма со всеми условленными фразами; я видел образчик этого у С. Г. Болконского], которому Александр Раевский его прислал. Ужасно на это решиться…
…Последняя могила Пушкина! Кажется,
если бы при мне должна была случиться несчастная его история и
если б я был на месте К. Данзаса, то роковая пуля встретила бы мою грудь: я бы нашел средство сохранить поэта-товарища, достояние России, хотя
не всем его стихам поклоняюсь; ты догадываешься, про что я хочу сказать; он минутно забывал свое назначение и все это после нашей разлуки…
Если же узнаю, что Евгения мне
не дадут, то непременно буду пробовать опять к вам добраться, — покамест нет возможности думать об этом соединении, и, пожалуйста,
не говорите мне о приятном для меня свидании с вами и с вашими соседями.
Не обещаю; но
если из собранных некоторых сведений и из того, что Басаргин мне обещает туда переслать, выйдет нечто путное и достойное вашего внимания, то непременно доставлю вам все ценное, и вы тогда увидите, годно ли оно для вашей газеты.
Желал бы очень чем-нибудь содействовать лицейскому вашему предприятию [Энгельгардт собирал капитал для помощи сиротам лицеистов; 12 сентября 1841 г. он писал Ф. Ф. Матюшкину, что Пущин передал в этот капитал 100 рублей.] — денежных способов
не имею, работать рад,
если есть цель эту работу упрочить, без этой мысли нейдет на лад.
…В чувствах моих
не стану также вас уверять:
если вы до сих пор сомневаетесь в заветной моей дружбе, то никогда
не надеюсь вас в ней уверить…
Ты
не взыщишь на меня за мое марание и за орфографию вроде Тючевской — а
если взыскивать то взыщи с изуитов, которые так хорошо меня ею научили» (РО, ф. 243, оп. I, № 11).
Много бы хотелось с тобой болтать, но еще есть другие ответы к почте. Прощай, любезный друг. Ставь номера на письмах, пока
не будем в одном номере. Право, тоска, когда
не все получаешь, чего хочется. Крепко обнимаю тебя. Найди смысл,
если есть пропуски в моей рукописи.
Не перечитываю — за меня кто-нибудь ее прочтет, пока до тебя дойдет. Будь здоров и душой и телом…
Я бы отозвался опять стихами, но нельзя же задавать вечные задачи. Что скажет добрый наш Павел Сергеевич,
если странникопять потребует альбом для нового отрывка из недоконченного романа, который, как вы очень хорошо знаете,
не должен и
не может иметь конца? Следовательно...
Если от Вадковского
не будет книги, мы ее достанем из Франции.
Если б
не хлопоты с князем, я бы явился на встречу Оболенского; но об этом нечего и думать, потому что из этого увольнения делают государственное дело.
Басаргин хочет перебраться в Курган,
если мы уедем, но я
не имею никакого вожделения к Кургану. Та же глушь, что и здесь, только немного потеплее.
Не нужно вам говорить, что Оболенский тот же оригинал, начинает уже производить свои штуки. Хозяйство будет на его руках, — а я буду ворчать. Все подробности будущего устройства нашего, по крайней мере предполагаемого, вы узнаете от Басаргина.
Если я все буду писать, вам
не о чем будет говорить, — между тем вы оба на это мастера. Покамест прощайте. Пойду побегать и кой-куда зайти надобно.
Не могу приучить Оболенского к движению.
Как бы с переводом Ентальцевых в Тобольск нас
не обнесли этой чаркой. Она больше нас имеет право приехать к вам. Может быть, скажут, что слишком много сумасшедших будет вместе,
если и нас двоих приобщить к Андрею Васильевичу. [В Тобольске жил тогда душевнобольной Н. С. Бобрищев-Пушкин.]
В конце августа или в начале сентября,
если все будет благополучно, пускаюсь в ваши страны: к тому времени получится разрешение от князя, к которому я отправил 31 июля мое просительное письмо с лекарским свидетельством. Недели две или три пробуду у вас. Вы примите меня под вашу крышу. О многом потолкуем — почти два года как мы
не видались…
Вы спрашиваете о моем переводе… Ровно ничего
не знаю. Нат. Дм. только неделю тому назад имела сильное предчувствие, как иногда с ней случается: она видела, что со мной прощается… Это видение наяву было для нее живо и ясно. Других сведений ниоткуда
не получаю. Надобно довольствоваться таинственными сообщениями и ожидать исполнения. Между тем,
если в декабре
не получу разрешения, думаю сняться с якоря и опять отправиться в Туринск. В таком случае непременно заеду к вам в Ялуторовск…
Пиши ко мне, когда будешь иметь досуг: общая наша потеря
не должна нас разлучить, напротив, еще более сблизить. Эти чувства утешат нас, и
если Марья нас видит, то они и ее порадуют. Вместе с твоим письмом я получил письмо от Annette, она горюет и передает мне те известия, что от вас получила в Твери.
Если б мне сказали в 1826 году, что я доживу до сегодняшнего дня и пройду через все тревоги этого промежутка времени, то я бы никогда
не поверил и
не думал бы найти в себе возможность все эго преодолеть.
Малютка наша Аннушка мешает иногда нашим занятиям, но приятно и с ней повозиться. Ей скоро три года. Понятливая,
не глупая девочка. Со временем,
если бог даст ей и нам здоровья, возня с ней будет еще разнообразнее и занимательнее.
Гораздо бы лучше было,
если б этот дождь пал раньше, и
не на него, а на траву, которую мы нанимаем на городских лугах.
Однако прощайте, почтенный друг. Вы, я думаю, и
не рады, что заставили меня от времени до времени на бумаге беседовать с вами, как это часто мне случалось делать мысленно.
Не умею отвыкнуть от вас и доброго вашего семейного круга, с которым я сроднился с первых моих лет. Желаю вам всех возможных утешений.
Если когда-нибудь вздумаете мне написать, то посылайте письма Матрене Михеевне Мешалкиной в дом Бронникова. Это скорее доходит. Крепко жму вашу руку.
По принятому мною правилу, я бы
не решился к вам первый писать,
если бы
не племянник мой Эпаминонд Гаюс требовал от меня походатайствовать за него.
Мне самому за него как-то неловко; хорошо,
если эта, может быть, мнимая неловкость его
не коснется, — иначе будет ему плохо…