Неточные совпадения
Сын
их получил первоначальное образование
от деревенского дьячка.
Сия глупая старуха не умела никогда различить двадцатипятирублевой ассигнации
от пятидесятирублевой; крестьяне, коим она всем была кума, ее вовсе не боялись;
ими выбранный староста до того
им потворствовал, плутуя заодно, что Иван Петрович принужден был отменить барщину и учредить весьма умеренный оброк; но и тут крестьяне, пользуясь
его слабостию, на первый год выпросили себе нарочитую льготу, а в следующие более двух третей оброка платили орехами, брусникою и тому подобным; и тут были недоимки.
Они, как сказывал Иван Петрович, большею частию справедливы и слышаны
им от разных особ.
Иван Петрович осенью 1828 года занемог простудною лихорадкою, обратившеюся в горячку, и умер, несмотря на неусыпные старания уездного нашего лекаря, человека весьма искусного, особенно в лечении закоренелых болезней, как то мозолей и тому подобного.
Он скончался на моих руках на тридцатом году
от рождения и похоронен в церкви села Горюхина близ покойных
его родителей.
Офицер, разгоряченный вином, игрою и смехом товарищей, почел себя жестоко обиженным и, в бешенстве схватив со стола медный шандал, пустил
его в Сильвио, который едва успел отклониться
от удара.
Казалось, это огорчало
его; по крайней мере я заметил раза два в
нем желание со мною объясниться; но я избегал таких случаев, и Сильвио
от меня отступился.
— Вам было странно, — продолжал
он, — что я не требовал удовлетворения
от этого пьяного сумасброда Р***. Вы согласитесь, что, имея право выбрать оружие, жизнь
его была в моих руках, а моя почти безопасна: я мог бы приписать умеренность одному моему великодушию, но не хочу лгать. Если б я мог наказать Р***, не подвергая вовсе моей жизни, то я б ни за что не простил
его.
Обольщенный моею славою,
он стал было искать моего дружества; но я принял
его холодно, и
он безо всякого сожаления
от меня удалился.
В четырех верстах
от меня находилось богатое поместье, принадлежащее графине Б***; но в
нем жил только управитель, а графиня посетила свое поместье только однажды, в первый год своего замужества, и то прожила там не более месяца. Однако ж во вторую весну моего затворничества разнесся слух, что графиня с мужем приедет на лето в свою деревню. В самом деле,
они прибыли в начале июня месяца.
— Не пощечина ли, ваше сиятельство, полученная
им на бале
от какого-то повесы?
(Граф указывал пальцем на простреленную картину; лицо
его горело как огонь; графиня была бледнее своего платка: я не мог воздержаться
от восклицания.)
Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должна была не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли. Девушка ее была в заговоре; обе
они должны были выйти в сад через заднее крыльцо, за садом найти готовые сани, садиться в
них и ехать за пять верст
от Ненарадова в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был
их ожидать.
Однако ж ее слова были столь несообразны ни с чем, что мать, не отходившая
от ее постели, могла понять из
них только то, что дочь ее была смертельно влюблена во Владимира Николаевича и что, вероятно, любовь была причиною ее болезни.
На другой день, ровно в двенадцать часов, гробовщик и
его дочери вышли из калитки новокупленного дома и отправились к соседу. Не стану описывать ни русского кафтана Адриана Прохорова, ни европейского наряда Акулины и Дарьи, отступая в сем случае
от обычая, принятого нынешними романистами. Полагаю, однако ж, не излишним заметить, что обе девицы надели желтые шляпки и красные башмаки, что бывало у
них только в торжественные случаи.
Юрко ел за четверых; Адриан
ему не уступал; дочери
его чинились; разговор на немецком языке час
от часу делался шумнее.
«Видишь ли, Прохоров, — сказал бригадир
от имени всей честной компании, — все мы поднялись на твое приглашение; остались дома только те, которым уже невмочь, которые совсем развалились да у кого остались одни кости без кожи, но и тут один не утерпел — так хотелось
ему побывать у тебя…» В эту минуту маленький скелет продрался сквозь толпу и приближился к Адриану.
Входя в бедное
его жилище, проезжающий смотрит на
него как на врага; хорошо, если удастся
ему скоро избавиться
от непрошеного гостя; но если не случится лошадей?..
В дождь и слякоть принужден
он бегать по дворам; в бурю, в крещенский мороз уходит
он в сени, чтоб только на минуту отдохнуть
от крика и толчков раздраженного постояльца.
Испуганный Минский кинулся ее подымать и, вдруг увидя в дверях старого смотрителя, оставил Дуню, и подошел к
нему, дрожа
от гнева.
— Да что же тут мудреного? Тугилово
от нас недалеко, всего три версты: подите гулять в ту сторону или поезжайте верхом; вы верно встретите
его.
Он же всякий день, рано поутру, ходит с ружьем на охоту.
Он употребил все свое красноречие, дабы отвратить Акулину
от ее намерения; уверял ее в невинности своих желаний, обещал никогда не подать ей повода к раскаянию, повиноваться ей во всем, заклинал ее не лишать
его одной отрады: видаться с нею наедине, хотя бы через день, хотя бы дважды в неделю.
Муромский, провозгласивший себя отличным наездником, дал ей волю и внутренне доволен был случаем, избавлявшим
его от неприятного собеседника.
Соседи, завтракая, разговорились довольно дружелюбно. Муромский попросил у Берестова дрожек, ибо признался, что
от ушибу не был
он в состоянии доехать до дома верхом. Берестов проводил
его до самого крыльца, а Муромский уехал не прежде, как взяв с
него честное слово на другой же день (и с Алексеем Ивановичем) приехать отобедать по-приятельски в Прилучино. Таким образом вражда старинная и глубоко укоренившаяся, казалось, готова была прекратиться
от пугливости куцей кобылки.
Неточные совпадения
Деревня, где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой
от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред
ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Она, взглянуть назад не смея, // Поспешный ускоряет шаг; // Но
от косматого лакея // Не может убежать никак; // Кряхтя, валит медведь несносный; // Пред
ними лес; недвижны сосны // В своей нахмуренной красе; // Отягчены
их ветви все // Клоками снега; сквозь вершины // Осин, берез и лип нагих // Сияет луч светил ночных; // Дороги нет; кусты, стремнины // Метелью все занесены, // Глубоко в снег погружены.
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь, и наконец // Я поведу
их под венец… // Я вспомню речи неги страстной, // Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У ног любовницы прекрасной // Мне приходили на язык, //
От коих я теперь отвык.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За
ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты,
от кого я пьян бывал!
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, //
Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. //
Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, //
От Ромула до наших дней, // Хранил
он в памяти своей.