Неточные совпадения
Почтеннейшее письмо ваше
от 15-го сего месяца получить имел я честь 23 сего же месяца, в коем вы изъявляете мне свое желание иметь подробное известие о времени рождения и смерти, о службе, о домашних обстоятельствах, также и о занятиях и нраве покойного Ивана Петровича Белкина, бывшего моего искреннего друга и соседа по поместьям.
Иван Петрович Белкин родился
от честных и благородных родителей в 1798 году в селе Горюхине.
Сын их получил первоначальное образование
от деревенского дьячка.
Сия глупая старуха не умела никогда различить двадцатипятирублевой ассигнации
от пятидесятирублевой; крестьяне, коим она всем была кума, ее вовсе не боялись; ими выбранный староста до того им потворствовал, плутуя заодно, что Иван Петрович принужден был отменить барщину и учредить весьма умеренный оброк; но и тут крестьяне, пользуясь его слабостию, на первый год выпросили себе нарочитую льготу, а в следующие более двух третей оброка платили орехами, брусникою и тому подобным; и тут были недоимки.
Они, как сказывал Иван Петрович, большею частию справедливы и слышаны им
от разных особ.
[В самом деле, в рукописи г. Белкина над каждой повестию рукою автора надписано: слышано мною
от такой-то особы (чин или звание и заглавные буквы имени и фамилии).
Сие произошло не
от злого какого-либо намерения, но единственно
от недостатка воображения.
Иван Петрович осенью 1828 года занемог простудною лихорадкою, обратившеюся в горячку, и умер, несмотря на неусыпные старания уездного нашего лекаря, человека весьма искусного, особенно в лечении закоренелых болезней, как то мозолей и тому подобного. Он скончался на моих руках на тридцатом году
от рождения и похоронен в церкви села Горюхина близ покойных его родителей.
Офицер, разгоряченный вином, игрою и смехом товарищей, почел себя жестоко обиженным и, в бешенстве схватив со стола медный шандал, пустил его в Сильвио, который едва успел отклониться
от удара.
Сильвио встал, побледнев
от злости, и с сверкающими глазами сказал: «Милостивый государь, извольте выйти, и благодарите бога, что это случилось у меня в доме».
Имея
от природы романтическое воображение, я всех сильнее прежде сего был привязан к человеку, коего жизнь была загадкою и который казался мне героем таинственной какой-то повести.
— Вам было странно, — продолжал он, — что я не требовал удовлетворения
от этого пьяного сумасброда Р***. Вы согласитесь, что, имея право выбрать оружие, жизнь его была в моих руках, а моя почти безопасна: я мог бы приписать умеренность одному моему великодушию, но не хочу лгать. Если б я мог наказать Р***, не подвергая вовсе моей жизни, то я б ни за что не простил его.
Отвыкнув
от роскоши в бедном углу моем и уже давно не видав чужого богатства, я оробел и ждал графа с каким-то трепетом, как проситель из провинции ждет выхода министра.
— Не пощечина ли, ваше сиятельство, полученная им на бале
от какого-то повесы?
(Граф указывал пальцем на простреленную картину; лицо его горело как огонь; графиня была бледнее своего платка: я не мог воздержаться
от восклицания.)
Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должна была не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли. Девушка ее была в заговоре; обе они должны были выйти в сад через заднее крыльцо, за садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст
от Ненарадова в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать.
Старики проснулись и вышли в гостиную. Гаврила Гаврилович в колпаке и байковой куртке, Прасковья Петровна в шлафорке на вате. Подали самовар, и Гаврила Гаврилович послал девчонку узнать
от Марьи Гавриловны, каково ее здоровье и как она почивала. Девчонка воротилась, объявляя, что барышня почивала-де дурно, но что ей-де теперь легче и что она-де сейчас придет в гостиную. В самом деле, дверь отворилась, и Марья Гавриловна подошла здороваться с папенькой и с маменькой.
После первых вопросов Марья Гавриловна нарочно перестала поддерживать разговор, усиливая таким образом взаимное замешательство,
от которого можно было избавиться разве только внезапным и решительным объяснением.
— Не знаю, — отвечал Бурмин, — не знаю, как зовут деревню, где я венчался; не помню, с которой станции поехал. В то время я так мало полагал важности в преступной моей проказе, что, отъехав
от церкви, заснул, и проснулся на другой день поутру, на третьей уже станции. Слуга, бывший тогда со мною, умер в походе, так что я не имею и надежды отыскать ту, над которой подшутил я так жестоко и которая теперь так жестоко отомщена.
Многие мантии
от того сузились, многие шляпы покоробились.
На другой день, ровно в двенадцать часов, гробовщик и его дочери вышли из калитки новокупленного дома и отправились к соседу. Не стану описывать ни русского кафтана Адриана Прохорова, ни европейского наряда Акулины и Дарьи, отступая в сем случае
от обычая, принятого нынешними романистами. Полагаю, однако ж, не излишним заметить, что обе девицы надели желтые шляпки и красные башмаки, что бывало у них только в торжественные случаи.
Юрко ел за четверых; Адриан ему не уступал; дочери его чинились; разговор на немецком языке час
от часу делался шумнее.
«Видишь ли, Прохоров, — сказал бригадир
от имени всей честной компании, — все мы поднялись на твое приглашение; остались дома только те, которым уже невмочь, которые совсем развалились да у кого остались одни кости без кожи, но и тут один не утерпел — так хотелось ему побывать у тебя…» В эту минуту маленький скелет продрался сквозь толпу и приближился к Адриану.
— А приходили ко мне
от покойницы Трюхиной?
Сущий мученик четырнадцатого класса, огражденный своим чином токмо
от побоев, и то не всегда (ссылаюсь на совесть моих читателей).
Входя в бедное его жилище, проезжающий смотрит на него как на врага; хорошо, если удастся ему скоро избавиться
от непрошеного гостя; но если не случится лошадей?..
В дождь и слякоть принужден он бегать по дворам; в бурю, в крещенский мороз уходит он в сени, чтоб только на минуту отдохнуть
от крика и толчков раздраженного постояльца.
Сии столь оклеветанные смотрители вообще суть люди мирные,
от природы услужливые, склонные к общежитию, скромные в притязаниях на почести и не слишком сребролюбивые.
В трех верстах
от станции *** стало накрапывать, и через минуту проливной дождь вымочил меня до последней нитки.
Да нет,
от беды не отбожишься; что суждено, тому не миновать».
Едва оправясь
от болезни, смотритель выпросил у С*** почтмейстера отпуск на два месяца и, не сказав никому ни слова о своем намерении, пешком отправился за своей дочерью.
Она меня любит; она отвыкла
от прежнего своего состояния.
Испуганный Минский кинулся ее подымать и, вдруг увидя в дверях старого смотрителя, оставил Дуню, и подошел к нему, дрожа
от гнева.
Лиза успела уже оправиться
от испугу и умела тотчас воспользоваться обстоятельствами.
Лиза час
от часу более нравилась Алексею.
«Как тебя зовут, душа моя?» — «Акулиной, — отвечала Лиза, стараясь освободить свои пальцы
от руки Алексеевой; — да пусти ж, барин; мне и домой пора».
Муромский, провозгласивший себя отличным наездником, дал ей волю и внутренне доволен был случаем, избавлявшим его
от неприятного собеседника.
Соседи, завтракая, разговорились довольно дружелюбно. Муромский попросил у Берестова дрожек, ибо признался, что
от ушибу не был он в состоянии доехать до дома верхом. Берестов проводил его до самого крыльца, а Муромский уехал не прежде, как взяв с него честное слово на другой же день (и с Алексеем Ивановичем) приехать отобедать по-приятельски в Прилучино. Таким образом вражда старинная и глубоко укоренившаяся, казалось, готова была прекратиться
от пугливости куцей кобылки.
На другой день за завтраком Григорий Иванович спросил у дочки, все ли намерена она спрятаться
от Берестовых.
Сели за стол. Алексей продолжал играть роль рассеянного и задумчивого. Лиза жеманилась, говорила сквозь зубы, нараспев, и только по-французски. Отец поминутно засматривался на нее, не понимая ее цели, но находя все это весьма забавным. Англичанка бесилась и молчала. Один Иван Петрович был как дома: ел за двоих, пил в свою меру, смеялся своему смеху и час
от часу дружелюбнее разговаривал и хохотал.
Лиза была в восхищении
от успеха своей выдумки.
Куда мне с нею равняться!» Алексей божился ей, что она лучше всевозможных беленьких барышень, и, чтоб успокоить ее совсем, начал описывать ее госпожу такими смешными чертами, что Лиза хохотала
от души.
В самом деле, на третьем уроке Акулина разбирала уже по складам «Наталью, боярскую дочь», прерывая чтение замечаниями,
от которых Алексей истинно был в изумлении, и круглый лист измарала афоризмами, выбранными из той же повести.
Алексей не мог удержаться
от радостного восклицания.
Читатели избавят меня
от излишней обязанности описывать развязку.