Неточные совпадения
Они, как видно, испугались приезда паничей, не любивших спускать никому, или же просто хотели соблюсти свой женский обычай: вскрикнуть и броситься опрометью, увидевши мужчину, и потому долго закрываться
от сильного стыда рукавом.
Бедная старушка, привыкшая уже к таким поступкам своего мужа, печально глядела, сидя на лавке. Она не смела ничего говорить; но услыша о таком страшном для нее решении, она не могла удержаться
от слез; взглянула на детей своих, с которыми угрожала ей такая скорая разлука, — и никто бы не мог описать всей безмолвной силы ее горести, которая, казалось, трепетала в глазах ее и в судорожно сжатых губах.
Уже известно всем из истории, как их вечная борьба и беспокойная жизнь спасли Европу
от неукротимых набегов, грозивших ее опрокинуть.
Это не было строевое собранное войско, его бы никто не увидал; но в случае войны и общего движенья в восемь дней, не больше, всякий являлся на коне, во всем своем вооружении, получа один только червонец платы
от короля, — и в две недели набиралось такое войско, какого бы не в силах были набрать никакие рекрутские наборы.
Они, проехавши, оглянулись назад; хутор их как будто ушел в землю; только видны были над землей две трубы скромного их домика да вершины дерев, по сучьям которых они лазили, как белки; один только дальний луг еще стлался перед ними, — тот луг, по которому они могли припомнить всю историю своей жизни,
от лет, когда катались по росистой траве его, до лет, когда поджидали в нем чернобровую козачку, боязливо перелетавшую через него с помощию своих свежих, быстрых ног.
Вот уже один только шест над колодцем с привязанным вверху колесом
от телеги одиноко торчит в небе; уже равнина, которую они проехали, кажется издали горою и все собою закрыла.
Самые тогдашние ученые более других были невежды, потому что вовсе были удалены
от опыта.
Он был изобретательнее своего брата; чаще являлся предводителем довольно опасного предприятия и иногда с помощию изобретательного ума своего умел увертываться
от наказания, тогда как брат его Остап, отложивши всякое попечение, скидал с себя свитку и ложился на пол, вовсе не думая просить о помиловании.
Она смеялась
от всей души, и смех придавал сверкающую силу ее ослепительной красоте.
Он хотел было узнать
от дворни, которая толпою, в богатом убранстве, стояла за воротами, окружив игравшего молодого бандуриста.
Прекрасная полячка так испугалась, увидевши вдруг перед собою незнакомого человека, что не могла произнесть ни одного слова; но когда приметила, что бурсак стоял, потупив глаза и не смея
от робости пошевелить рукою, когда узнала в нем того же самого, который хлопнулся перед ее глазами на улице, смех вновь овладел ею.
Она
от души смеялась и долго забавлялась над ним.
Иногда ночное небо в разных местах освещалось дальним заревом
от выжигаемого по лугам и рекам сухого тростника, и темная вереница лебедей, летевших на север, вдруг освещалась серебряно-розовым светом, и тогда казалось, что красные платки летали по темному небу.
Чрез три дни после этого они были уже недалеко
от места, бывшего предметом их поездки.
Вот он сверкает вдали и темною полосою отделился
от горизонта.
Молодые сыны его тоже осмотрели себя с ног до головы с каким-то страхом и неопределенным удовольствием, — и все вместе въехали в предместье, находившееся за полверсты
от Сечи.
Рассказы и болтовня среди собравшейся толпы, лениво отдыхавшей на земле, часто так были смешны и дышали такою силою живого рассказа, что нужно было иметь всю хладнокровную наружность запорожца, чтобы сохранять неподвижное выражение лица, не моргнув даже усом, — резкая черта, которою отличается доныне
от других братьев своих южный россиянин.
— Все согласны! — закричала толпа, и
от крику долго гремело все поле.
Ободрительный крик раздался по всей толпе, и вновь далеко загудело
от козацкого крика все поле.
Тогда выступило из средины народа четверо самых старых, седоусых и седочупринных козаков (слишком старых не было на Сечи, ибо никто из запорожцев не умирал своею смертью) и, взявши каждый в руки земли, которая на ту пору
от бывшего дождя растворилась в грязь, положили ее ему на голову.
Нет, видно, правды на свете!» Другие козаки слушали сначала, а потом и сами стали говорить: «А и вправду нет никакой правды на свете!» Старшины казались изумленными
от таких речей.
— Как! чтобы жиды держали на аренде христианские церкви! чтобы ксендзы запрягали в оглобли православных христиан! Как! чтобы попустить такие мучения на Русской земле
от проклятых недоверков! чтобы вот так поступали с полковниками и гетьманом! Да не будет же сего, не будет!
— Ясные паны! — произнес жид. — Таких панов еще никогда не видывано. Ей-богу, никогда. Таких добрых, хороших и храбрых не было еще на свете!.. — Голос его замирал и дрожал
от страха. — Как можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те, что арендаторствуют на Украине! Ей-богу, не наши! То совсем не жиды: то черт знает что. То такое, что только поплевать на него, да и бросить! Вот и они скажут то же. Не правда ли, Шлема, или ты, Шмуль?
И много досталось бы бежать тому, кто бы захотел пробежать
от головы до хвоста его.
— Прощай, наша мать! — сказали они почти в одно слово, — пусть же тебя хранит Бог
от всякого несчастья!
Дыбом стал бы ныне волос
от тех страшных знаков свирепства полудикого века, которые пронесли везде запорожцы.
Войско, отступив, облегло весь город и
от нечего делать занялось опустошеньем окрестностей, выжигая окружные деревни, скирды неубранного хлеба и напуская табуны коней на нивы, еще не тронутые серпом, где, как нарочно, колебались тучные колосья, плод необыкновенного урожая, наградившего в ту пору щедро всех земледельцев.
Есаулы привезли сыновьям Тараса благословенье
от старухи матери и каждому по кипарисному образу из Межигорского киевского монастыря.
Возле телег, под телегами и подале
от телег — везде были видны разметавшиеся на траве запорожцы.
— Два года назад… в Киеве… — повторил Андрий, стараясь перебрать все, что уцелело в его памяти
от прежней бурсацкой жизни. Он посмотрел еще раз на нее пристально и вдруг вскрикнул во весь голос...
— Чшш! — произнесла татарка, сложив с умоляющим видом руки, дрожа всем телом и оборотя в то же время голову назад, чтобы видеть, не проснулся ли кто-нибудь
от такого сильного вскрика, произведенного Андрием.
— Скажи, скажи, отчего, как ты здесь? — говорил Андрий, почти задыхаясь, шепотом, прерывавшимся всякую минуту
от внутреннего волнения. — Где панночка? жива ли еще она?
Наконец вздрогнул, весь исполнился испуга: ему вдруг пришло на мысль, что она умирает
от голода.
Но Остап и без того уже не продолжал речи, присмирел и пустил такой храп, что
от дыхания шевелилась трава, на которой он лежал.
Вдруг отхлынул
от сердца испуг еще скорее, чем прихлынул.
Взявши его, она зажгла его огнем
от лампады.
Так же как и в пещерах киевских, тут видны были углубления в стенах и стояли кое-где гробы; местами даже попадались просто человеческие кости,
от сырости сделавшиеся мягкими и рассыпавшиеся в муку.
Видно, и здесь также были святые люди и укрывались также
от мирских бурь, горя и обольщений.
Небольшой кусок хлеба, проглоченный ею, произвел только боль в желудке, отвыкшем
от пищи, и она оставалась часто без движения по нескольку минут на одном месте.
На одной стороне, почти близ церкви, выше других возносилось совершенно отличное
от прочих здание, вероятно, городовой магистрат или какое-нибудь правительственное место.
Возле нее лежал ребенок, судорожно схвативший рукою за тощую грудь ее и скрутивший ее своими пальцами
от невольной злости, не нашед в ней молока; он уже не плакал и не кричал, и только по тихо опускавшемуся и подымавшемуся животу его можно было думать, что он еще не умер или, по крайней мере, еще только готовился испустить последнее дыханье.
Движимый состраданием, он швырнул ему один хлеб, на который тот бросился, подобно бешеной собаке, изгрыз, искусал его и тут же, на улице, в страшных судорогах испустил дух
от долгой отвычки принимать пищу.
Он услышал шепот и тихий голос,
от которого все потряслось у него.
Она взяла хлеб и поднесла его ко рту. С неизъяснимым наслаждением глядел Андрий, как она ломала его блистающими пальцами своими и ела; и вдруг вспомнил о бесновавшемся
от голода, который испустил дух в глазах его, проглотивши кусок хлеба. Он побледнел и, схватив ее за руку, закричал...
И
от всего этого откажусь, кину, брошу, сожгу, затоплю, если только ты вымолвишь одно слово или хотя только шевельнешь своею тонкою черною бровью!
— Скажи мне одно слово! — сказал Андрий и взял ее за атласную руку. Сверкающий огонь пробежал по жилам его
от сего прикосновенья, и жал он руку, лежавшую бесчувственно в руке его.
Но она молчала, не отнимала платка
от лица своего и оставалась неподвижна.
И когда затихла она, безнадежное, безнадежное чувство отразилось в лице ее; ноющею грустью заговорила всякая черта его, и все,
от печально поникшего лба и опустившихся очей до слез, застывших и засохнувших по тихо пламеневшим щекам ее, — все, казалось, говорило: «Нет счастья на лице сем!»
Покамест ближние курени, разбуженные шумом, успели схватиться за оружие, войско уже уходило в ворота, и последние ряды отстреливались
от устремившихся на них в беспорядке сонных и полупротрезвившихся запорожцев.
Речь куренного атамана понравилась козакам. Они приподняли уже совсем было понурившиеся головы, и многие одобрительно кивнули головой, примолвивши: «Добре сказал Кукубенко!» А Тарас Бульба, стоявший недалеко
от кошевого, сказал...