Неточные совпадения
Покойный отец
его, секунд-майор Петр Иванович Белкин, был женат на девице Пелагее Гавриловне
из дому Трафилиных.
Однакож имена в
них почти все вымышлены
им самим, а названия сел и деревень заимствованы
из нашего околодка, отчего и моя деревня где-то упомянута.
Правда, обед
его состоял
из двух или трех блюд, изготовленных отставным солдатом, но шампанское лилось притом рекою.
Главное упражнение
его состояло в стрельбе
из пистолета.
Сильвио встал и вынул
из картона красную шапку с золотою кистью, с галуном (то, что французы называют bonnet de police [В полицейской шапке (фр.).]);
он ее надел; она была прострелена на вершок ото лба.
Он стоял под пистолетом, выбирая
из фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые долетали до меня.
Сильвио вынул
из кармана утром полученное письмо и дал мне
его читать. Кто-то (казалось,
его поверенный по делам) писал
ему из Москвы, что известная особа скоро должна вступить в законный брак с молодой и прекрасной девушкой.
«Так точно, — продолжал
он, — выстрел за мною; я приехал разрядить мой пистолет; готов ли ты?» Пистолет у
него торчал
из бокового кармана.
Слезы брызнули
из глаз
его;
он поехал наудачу.
Он увидел невдалеке деревушку, состоящую
из четырех или пяти дворов.
У первой избушки
он выпрыгнул
из саней, подбежал к окну и стал стучаться.
Кто
из тогдашних офицеров не сознается, что русской женщине обязан
он был лучшей, драгоценнейшей наградою?..
Из уважения к истине мы не можем следовать
их примеру и принуждены признаться, что нрав нашего гробовщика совершенно соответствовал мрачному
его ремеслу.
На другой день, ровно в двенадцать часов, гробовщик и
его дочери вышли
из калитки новокупленного дома и отправились к соседу. Не стану описывать ни русского кафтана Адриана Прохорова, ни европейского наряда Акулины и Дарьи, отступая в сем случае от обычая, принятого нынешними романистами. Полагаю, однако ж, не излишним заметить, что обе девицы надели желтые шляпки и красные башмаки, что бывало у
них только в торжественные случаи.
Вдруг один
из гостей, толстый булочник, поднял рюмку и воскликнул: «За здоровье тех, на которых мы работаем, unserer Kundleute! [наших клиентов (
нем.).]» Предложение, как и все, было принято радостно и единодушно.
При сем известии путешественник возвысил было голос и нагайку; но Дуня, привыкшая к таковым сценам, выбежала из-за перегородки и ласково обратилась к проезжему с вопросом: не угодно ли будет
ему чего-нибудь покушать?
Он поспешно вошел в церковь: священник выходил
из алтаря; дьячок гасил свечи, две старушки молились еще в углу; но Дуни в церкви не было.
Из подорожной знал
он, что ротмистр Минский ехал
из Смоленска в Петербург.
Для сего дни через два воротился
он к Минскому; но военный лакей сказал
ему сурово, что барин никого не принимает, грудью вытеснил
его из передней и хлопнул дверью
ему под нос.
Через два дни отправился
он из Петербурга обратно на свою станцию и опять принялся за свою должность.
— Как не знать!
Он выучил меня дудочки вырезывать. Бывало (царство
ему небесное!), идет
из кабака, а мы-то за
ним: «Дедушка, дедушка! орешков!» — а
он нас орешками и наделяет. Все, бывало, с нами возится.
В будни ходил
он в плисовой куртке, по праздникам надевал сертук
из сукна домашней работы; сам записывал расход и ничего не читал, кроме «Сенатских ведомостей».
и несмотря на значительное уменьшение расходов, доходы Григорья Ивановича не прибавлялись;
он и в деревне находил способ входить в новые долги; со всем тем почитался человеком не глупым, ибо первый
из помещиков своей губернии догадался заложить имение в Опекунский совет: оборот, казавшийся в то время чрезвычайно сложным и смелым.
Из людей, осуждавших
его, Берестов отзывался строже всех.
Воспитанные на чистом воздухе, в тени своих садовых яблонь,
они знание света и жизни почерпают
из книжек.
Конечно, всякому вольно смеяться над некоторыми
их странностями, но шутки поверхностного наблюдателя не могут уничтожить
их существенных достоинств,
из коих главное: особенность характера, самобытность (individualitè [индивидуальность (фр.).]), без чего, по мнению Жан-Поля, не существует и человеческого величия.
Тут
он привел несколько примеров человеческого долголетия, почерпнутых
из английских журналов, замечая, что все люди, жившие более ста лет, не употребляли водки и вставали на заре зимой и летом.
Напрасно возражала она самой себе, что беседа
их не выходила
из границ благопристойности, что эта шалость не могла иметь никакого последствия, совесть ее роптала громче ее разума.
Подъезжая к лесу, увидел
он соседа своего, гордо сидящего верхом, в чекмене, подбитом лисьим мехом, и поджидающего зайца, которого мальчишки криком и трещотками выгоняли
из кустарника.
Между тем недавнее знакомство между Иваном Петровичем Берестовым и Григорьем Ивановичем Муромским более и более укреплялось и вскоре превратилось в дружбу, вот по каким обстоятельствам: Муромский нередко думал о том, что по смерти Ивана Петровича все
его имение перейдет в руки Алексею Ивановичу; что в таком случае Алексей Иванович будет один
из самых богатых помещиков той губернии и что нет
ему никакой причины не жениться на Лизе.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз
из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно
из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. // Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, //
Его на свет явил
из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
Он знак подаст — и все хлопочут; //
Он пьет — все пьют и все кричат; //
Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так,
он хозяин, это ясно: // И Тане уж не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали:
он к дверям идет.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений //
Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с
ним еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно // С
его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С
его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Латынь
из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, //
Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, //
Из Энеиды два стиха. //
Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил
он в памяти своей.