Неточные совпадения
Мы тотчас поладили, и хотя по контракту обязан
он был учить меня по-французски, по-немецки и всем наукам, но
он предпочел наскоро выучиться от меня кое-как болтать по-русски, — и потом каждый
из нас занимался уже своим делом.
Батюшка за ворот приподнял
его с кровати, вытолкал
из дверей и в тот же день прогнал со двора, к неописанной радости Савельича.
Зато, когда
он случайно
его находил, то, бывало, по целым часам не выпускал уж
из своих рук.
Зурин пил много и потчевал и меня, говоря, что надобно привыкать ко службе;
он рассказывал мне армейские анекдоты, от которых я со смеху чуть не валялся, и мы встали из-за стола совершенными приятелями.
Савельич поглядел на меня с глубокой горестью и пошел за моим долгом. Мне было жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю и доказать, что уж я не ребенок. Деньги были доставлены Зурину. Савельич поспешил вывезти меня
из проклятого трактира.
Он явился с известием, что лошади готовы. С неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал я
из Симбирска, не простясь с моим учителем и не думая с
ним уже когда-нибудь увидеться.
Хозяин вынул
из ставца [Ставец (устар.) — высокий шкаф для посуды.] штоф [Штоф — бутыль (объемом 1/10 ведра).] и стакан, подошел к
нему и, взглянув
ему в лицо: «Эхе, — сказал
он, — опять ты в нашем краю!
Я расплатился с хозяином, который взял с нас такую умеренную плату, что даже Савельич с
ним не заспорил и не стал торговаться по своему обыкновению, и вчерашние подозрения изгладились совершенно
из головы
его.
«Хорошо, — сказал я хладнокровно, — если не хочешь дать полтину, то вынь
ему что-нибудь
из моего платья.
В самом деле, тулуп,
из которого успел и я вырасти, был немножко для
него узок.
«А смею спросить, — продолжал
он, — зачем изволили вы перейти
из гвардии в гарнизон?» Я отвечал, что такова была воля начальства.
После маленького предисловия вынул я
из кармана свою тетрадку и прочел
ему следующие стишки...
Тут
он взял от меня тетрадку и начал немилосердно разбирать каждый стих и каждое слово, издеваясь надо мной самым колким образом. Я не вытерпел, вырвал
из рук
его мою тетрадку и сказал, что уж отроду не покажу
ему своих сочинений. Швабрин посмеялся и над этой угрозою. «Посмотрим, — сказал
он, — сдержишь ли ты свое слово: стихотворцам нужен слушатель, как Ивану Кузмичу графинчик водки перед обедом. А кто эта Маша, перед которой изъясняешься в нежной страсти и в любовной напасти? Уж не Марья ль Ивановна?»
На другой день в назначенное время я стоял уже за скирдами, ожидая моего противника. Вскоре и
он явился. «Нас могут застать, — сказал
он мне, — надобно поспешить». Мы сняли мундиры, остались в одних камзолах и обнажили шпаги. В эту минуту из-за скирда вдруг появился Иван Игнатьич и человек пять инвалидов.
Он потребовал нас к коменданту. Мы повиновались с досадою; солдаты нас окружили, и мы отправились в крепость вслед за Иваном Игнатьичем, который вел нас в торжестве, шагая с удивительной важностию.
Добро Алексей Иваныч:
он за душегубство и
из гвардии выписан,
он и в господа бога не верует; а ты-то что? туда же лезешь?»
Тут
он вынул
из кармана письмо, и я прочел следующее...
Он один имел выгоду в доносе, коего следствием могло быть удаление мое
из крепости и разрыв с комендантским семейством.
Я сидел погруженный в глубокую задумчивость, как вдруг Савельич прервал мои размышления. «Вот, сударь, — сказал
он, подавая мне исписанный лист бумаги, — посмотри, доносчик ли я на своего барина и стараюсь ли я помутить сына с отцом». Я взял
из рук
его бумагу: это был ответ Савельича на полученное
им письмо. Вот
он от слова до слова...
Он запер двери, всех усадил, кроме урядника, который стоял у дверей, вынул
из кармана бумагу и сказал нам...
Получив письмо от генерала,
он довольно искусным образом выпроводил Василису Егоровну, сказав ей, будто бы отец Герасим получил
из Оренбурга какие-то чудные известия, которые содержит в великой тайне.
На другой день, возвращаясь от обедни, она увидела Ивана Игнатьича, который вытаскивал
из пушки тряпички, камушки, щепки, бабки и сор всякого рода, запиханный в нее ребятишками. «Что бы значили эти военные приготовления? — думала комендантша, — уж не ждут ли нападения от киргизцев? Но неужто Иван Кузмич стал бы от меня таить такие пустяки?» Она кликнула Ивана Игнатьича, с твердым намерением выведать от
него тайну, которая мучила ее дамское любопытство.
Василиса Егоровна сделала
ему несколько замечаний касательно хозяйства, как судия, начинающий следствие вопросами посторонними, дабы сперва усыпить осторожность ответчика. Потом, помолчав несколько минут, она глубоко вздохнула и сказала, качая головою: «Господи боже мой! Вишь какие новости! Что
из этого будет?»
Они громко роптали, и Иван Игнатьич, исполнитель комендантского распоряжения, слышал своими ушами, как
они говорили: «Вот ужо тебе будет, гарнизонная крыса!» Комендант думал в тот же день допросить своего арестанта; но урядник бежал из-под караула, вероятно при помощи своих единомышленников.
«Слышь ты, Василиса Егоровна, — сказал
он ей покашливая. — Отец Герасим получил, говорят,
из города…» — «Полно врать, Иван Кузмич, — перервала комендантша, — ты, знать, хочешь собрать совещание да без меня потолковать об Емельяне Пугачеве; да лих, [Да лих (устар.) — да нет уж.] не проведешь!» Иван Кузмич вытаращил глаза. «Ну, матушка, — сказал
он, — коли ты уже все знаешь, так, пожалуй, оставайся; мы потолкуем и при тебе». — «То-то, батька мой, — отвечала она, — не тебе бы хитрить; посылай-ка за офицерами».
Голова
его была выбрита; вместо бороды торчало несколько седых волос;
он был малого росту, тощ и сгорблен; но узенькие глаза
его сверкали еще огнем. «Эхе! — сказал комендант, узнав, по страшным
его приметам, одного
из бунтовщиков, наказанных в 1741 году.
Два инвалида стали башкирца раздевать. Лицо несчастного изобразило беспокойство.
Он оглядывался на все стороны, как зверок, пойманный детьми. Когда ж один
из инвалидов взял
его руки и, положив
их себе около шеи, поднял старика на свои плечи, а Юлай взял плеть и замахнулся, тогда башкирец застонал слабым, умоляющим голосом и, кивая головою, открыл рот, в котором вместо языка шевелился короткий обрубок.
Неожиданная весть сильно меня поразила. Комендант Нижнеозерной крепости, тихий и скромный молодой человек, был мне знаком: месяца за два перед тем проезжал
он из Оренбурга с молодой своей женою и останавливался у Ивана Кузмича. Нижнеозерная находилась от нашей крепости верстах в двадцати пяти. С часу на час должно было и нам ожидать нападения Пугачева. Участь Марьи Ивановны живо представилась мне, и сердце у меня так и замерло.
Комендант подозвал капрала и велел
ему взять лист
из рук убитого казака.
Я бросился было к
нему на помощь; несколько дюжих казаков схватили меня и связали кушаками, приговаривая: «Вот ужо вам будет, государевым ослушникам!» Нас потащили по улицам; жители выходили
из домов с хлебом и солью.
Размышления мои были прерваны приходом одного
из казаков, который прибежал с объявлением, «что-де великий государь требует тебя к себе». — «Где же
он?» — спросил я, готовясь повиноваться.
Гости выпили еще по стакану, встали из-за стола и простились с Пугачевым. Я хотел за
ними последовать, но Пугачев сказал мне: «Сиди; я хочу с тобою переговорить». — Мы остались глаз на глаз.
Один
из старшин подал
ему мешок с медными деньгами, и
он стал
их метать пригоршнями.
В это время
из толпы народа, вижу, выступил мой Савельич, подходит к Пугачеву и подает
ему лист бумаги. Я не мог придумать, что
из того выйдет. «Это что?» — спросил важно Пугачев. «Прочитай, так изволишь увидеть», — отвечал Савельич. Пугачев принял бумагу и долго рассматривал с видом значительным. «Что ты так мудрено пишешь? — сказал
он наконец. — Наши светлые очи не могут тут ничего разобрать. Где мой обер-секретарь?»
Он хотел было пуститься опять в объяснения, но Пугачев
его прервал: «Как ты смел лезть ко мне с такими пустяками? — вскричал
он, выхватя бумагу
из рук секретаря и бросив ее в лицо Савельичу.
Он отворотился и отъехал, не сказав более ни слова. Швабрин и старшины последовали за
ним. Шайка выступила
из крепости в порядке. Народ пошел провожать Пугачева. Я остался на площади один с Савельичем. Дядька мой держал в руках свой реестр и рассматривал
его с видом глубокого сожаления.
При сих словах
он поскакал назад, держась одной рукою за пазуху, и через минуту скрылся
из виду.
Я застал у
него одного
из городских чиновников, помнится, директора таможни, толстого и румяного старичка в глазетовом [Глазет — узорчатая шелковая ткань.] кафтане.
Я взглянул и узнал нашего урядника. Я несказанно
ему обрадовался. «Здравствуй, Максимыч, — сказал я
ему. — Давно ли
из Белогорской?»
Я прервал
его речь вопросом: сколько у меня всего-на-все денег? «Будет с тебя, — отвечал
он с довольным видом. — Мошенники как там ни шарили, а я все-таки успел утаить». И с этим словом
он вынул
из кармана длинный вязаный кошелек, полный серебра. «Ну, Савельич, — сказал я
ему, — отдай же мне теперь половину; а остальное возьми себе. Я еду в Белогорскую крепость».
Я знал, что с Савельичем спорить было нечего, и позволил
ему приготовляться в дорогу. Через полчаса я сел на своего доброго коня, а Савельич на тощую и хромую клячу, которую даром отдал
ему один
из городских жителей, не имея более средств кормить ее. Мы приехали к городским воротам; караульные нас пропустили; мы выехали
из Оренбурга.
Я выхватил саблю и ударил мужика по голове; шапка спасла
его, однако
он зашатался и выпустил
из рук узду.
Около
него стояло несколько
из главных
его товарищей, с видом притворного подобострастия.
Видно было, что весть о прибытии офицера
из Оренбурга пробудила в бунтовщиках сильное любопытство и что
они приготовились встретить меня с торжеством.
Глаза у Пугачева засверкали. «Кто
из моих людей смеет обижать сироту? — закричал
он. — Будь
он семи пядень во лбу, а от суда моего не уйдет. Говори: кто виноватый?»
— А знаешь ты, чем
он кончил?
Его выбросили
из окна, зарезали, сожгли, зарядили
его пеплом пушку и выпалили!
Кибитка подъехала к крыльцу комендантского дома. Народ узнал колокольчик Пугачева и толпою бежал за нами. Швабрин встретил самозванца на крыльце.
Он был одет казаком и отрастил себе бороду. Изменник помог Пугачеву вылезть
из кибитки, в подлых выражениях изъявляя свою радость и усердие. Увидя меня,
он смутился, но вскоре оправился, протянул мне руку, говоря: «И ты наш? Давно бы так!» — Я отворотился от
него и ничего не отвечал.
Марья Ивановна быстро взглянула на
него и догадалась, что перед нею убийца ее родителей. Она закрыла лицо обеими руками и упала без чувств. Я кинулся к ней, но в эту минуту очень смело в комнату втерлась моя старинная знакомая Палаша и стала ухаживать за своею барышнею. Пугачев вышел
из светлицы, и мы трое сошли в гостиную.
Чего я опасался, то и случилось. Швабрин, услыша предложение Пугачева, вышел
из себя. «Государь! — закричал
он в исступлении. — Я виноват, я вам солгал; но и Гринев вас обманывает. Эта девушка не племянница здешнего попа: она дочь Ивана Миронова, который казнен при взятии здешней крепости».
Я пламенно желал вырвать
его из среды злодеев, которыми
он предводительствовал, и спасти
его голову, пока еще было время.
Мы расстались дружески. Пугачев, увидя в толпе Акулину Памфиловну, погрозил пальцем и мигнул значительно; потом сел в кибитку, велел ехать в Берду, и когда лошади тронулись, то
он еще раз высунулся
из кибитки и закричал мне: «Прощай, ваше благородие! Авось увидимся когда-нибудь». — Мы точно с
ним увиделись, но в каких обстоятельствах!..
Я вышел
из кибитки и требовал, чтоб отвели меня к
их начальнику. Увидя офицера, солдаты прекратили брань. Вахмистр повел меня к майору. Савельич от меня не отставал, поговаривая про себя: «Вот тебе и государев кум!
Из огня да в полымя… Господи владыко! чем это все кончится?» Кибитка шагом поехала за нами.