Неточные совпадения
Некоторые из ученых яицких казаков
почитают себя потомками стрельцов. Мнение сие не без основания, как увидим ниже. Самые удовлетворительные исследования о первоначальном поселении яицких казаков находим мы
в «Историческом и статистическом обозрении уральских казаков», сочинения А. И. Левшина, отличающемся, как и прочие произведения автора, истинной ученостию и здравой критикою.
Пушкина.)] то мы обязанностию
почитаем войти
в некоторые, даже скучные подробности для опровержения оной...
Как же она могла помнить такие происшествия, которые были
в XIV столетии, то есть
почти за сто лет до ее рождения: ибо Тамерлан приходил
в Россию
в 1395 году?
Отправясь он, Нечай,
в путь свой с теми казаками, до Хивы способно дошел, и, подступя под нее
в такое время, когда хивинский хан со всем своим войском был на войне
в других тамошних сторонах, а
в городе Хиве, кроме малых и престарелых, никого
почти не было, без всякого труда и препятствия городом и всем тамошним богатством завладел, а ханских жен
в полон побрал, из которых одну он, Нечай, сам себе взял и при себе ее содержал.
«2-я рыбная ловля есть весенняя плавня, или севрюжное рыболовство, так называемое потому, что
в сие время попадаются
почти только одни севрюги.
Он был отослан под стражею
в Симбирск, а оттуда
в Казань; и как все, относящееся к делам Яицкого войска, по тогдашним обстоятельствам могло казаться важным, то оренбургский губернатор и
почел за нужное уведомить о том государственную Военную коллегию донесением от 18 января 1773 года.
Между тем человек тысяча из его пехоты, со стороны реки закравшись
в погреба выжженного предместья,
почти у самого вала и рогаток, стреляли из ружей и сайдаков.
30 ноября он снова окружил крепость и целый день стрелял по ней из пушек, покушаясь на приступ то с той, то с другой стороны. Демарин, для ободрения своих, целый день стоял на валу, сам заряжая пушку. Пугачев отступил и хотел идти противу Станиславского, но, перехватив оренбургскую
почту, раздумал и возвратился
в Бердскую слободу.
Он укрепил сердца, колеблющиеся
в верности богу, отечеству и тебе, всемилостивейшая государыня; словом сказать, он оживотворил страну,
почти умирающую.
Что ты с нами делаешь?
в трех частях света владычество имеющая, славимая
в концах земных,
честь царей, украшение корон, из боголепия величества своего, из сияния славы своея, снисходишь и именуешься нашею казанскою помещицею!
Итак, исполнением долга нашего хотя мы не заслуживаем особливого вашего императорского величества нам признания, любезного и нам дражайшего товарищества твоего; однако высочайшую волю твою разверстым принимаем сердцем и
почитаем благополучием, начертаваем неоцененные слова благоволения твоего с благоговением
в память нашу.
Книжка, изданная под заглавием: Михельсон
в Казани, есть не что иное, как весьма любопытное письмо архимандрита Платона Любарского, напечатанное
почти безо всякой перемены, с приобщением незначащих показаний.
Полковник Бибиков, отряженный из Казани с четырьмя гренадерскими ротами и одним эскадроном гусар на подкрепление генерал-майора Фреймана, стоявшего
в Бугульме безо всякого действия, пошел на Заинск, коего семидесятилетний комендант, капитан Мертвецов, принял с
честью шайку разбойников, сдав им начальство над городом.
Люди, изнуренные тяжкою работою,
почти не спали; ночью половина гарнизона всегда стояла
в ружье; другой позволено было только сидя дремать.
Бирск сожжен был
почти в их виду, а они переходили с одного места на другое, избегая малейшей опасности и не думая о дружном содействии.
По распоряжению князя Щербатова, войско Голицына оставалось безо всякой пользы около Оренбурга и Яицкого городка
в местах уже безопасных; а край, где снова разгорался пожар, оставался
почти беззащитен.
История должна опровергнуть клевету, легкомысленно повторенную светом: утверждали, что Михельсон мог предупредить взятие Казани, но что он нарочно дал мятежникам время ограбить город, дабы
в свою очередь поживиться богатою добычею, предпочитая какую бы то ни было прибыль славе,
почестям и царским наградам, ожидавшим спасителя Казани и усмирителя бунта!
«Сани остановились против крыльца лобного места. Пугачев и любимец его Перфильев
в препровождении духовника и двух чиновников едва взошли на эшафот, раздалось повелительное слово: на караул, и один из чиновников начал читать манифест.
Почти каждое слово до меня доходило.
Подробности сей казни разительно напоминают казнь другого донского казака, свирепствовавшего за сто лет перед Пугачевым
почти в тех же местах и с такими же ужасными успехами.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света //
В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда,
в туз из пистолета //
В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и
в сраженье // Раз
в настоящем упоенье // Он отличился, смело
в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался
в плен: драгой залог! // Новейший Регул,
чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери //
В долг осушать бутылки три.
И поделом:
в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится;
в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с
честью и с умом.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не
в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство //
В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его
честили так и сяк. // Врагов имеет
в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася
в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, //
В прошедшем веке запоздалый; // Но
в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их
почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
И там же надписью печальной // Отца и матери,
в слезах, //
Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… // Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки
в добрый час // Из мира вытеснят и нас!