В настоящее время у Феоктисты Саввишны
были в гостях некто помещик Иван Иваныч, дающий деньги под проценты, уездный стряпчий, человек очень бы хороший, но, к несчастью, по нескольку раз в год предающийся запою, и, наконец, учитель гимназии, метивший в инспекторы, и еще кое-кто.
Неточные совпадения
Ребенок, кажется, сознавал, что он нехорош собою, потому что очень не любил, когда приезжали
гости, особливо нарядные, которые часто привозили с собою прехорошеньких детей и говорили с ними по-французски; ему
было очень совестно сидеть при них
в гостиной; он прятал свои руки и ноги, или, лучше сказать, весь старался спрятаться
в угол,
в котором обыкновенно усаживался.
С течением времени, однако, такого рода исключительно созерцательная жизнь начала ему заметно понадоедать: хоть бы сходить
в театр, думал он, посмотреть, например, «Коварство и любовь» [«Коварство и любовь» — трагедия немецкого поэта И.Ф.Шиллера (1759—1805).]; но для этого у него не
было денег, которых едва доставало на обыденное содержание и на покупку книг; хоть бы
в гости куда-нибудь съездить, где
есть молодые девушки, но, — увы! — знакомых он не имел решительно никого.
Как мой герой ни противился, но через несколько минут он
был вытерт из собственных рук Перепетуи Петровны одеколоном и повезен
в гости.
Гости же Феоктисты Саввишны
в отношении особ высшего круга держали себя почтительно, а хозяйка оказывала им исключительное внимание, хотя
в то же время все почти знали, что эти особы — пуф, или, как говорили многие, сидят на овчинах, а бьют с соболей, то
есть крепко небогаты.
Юлия Владимировна сжалилась и с кислою миною уселась за фортепьяно. С первым же ее аккордом все
гости, игравшие и не игравшие
в карты, вышли
в залу, а потом со второго куплета (она
пела: «Что ты, ветка бедная… « [«Что ты, ветка бедная…» — романс на слова И.П.Мятлева (1796—1844).]) многие начали погружаться
в приятную меланхолию.
Сказав это, Масуров вышел из спальни.
Гость и хозяин, кажется, скоро совершенно забыли о Лизавете Васильевне. Они уселись играть
в бостон и проиграли до вечера. На третий день, когда снова приехал Бахтиаров, Лизавета Васильевна спросила мужа: долго ли этот человек
будет надоедать им?
На этот раз Лизавета Васильевна не сказалась больною: она вышла
в гостиную и довольно сухо поклонилась
гостю, проговорившему ей свое сожаление о ее болезни;
в лице Бахтиарова слишком
было заметно волнение, и он часто мешался и даже забывал карты.
Павел сел. Владимир Андреич внимательным взором осмотрел
гостя с головы до ног. Бешметеву начало становиться неловко. Он чувствовал, что ему надобно
было что-нибудь заговорить, но ни одна приличная фраза не приходила ему
в голову.
Павел сконфузился: ему совестно
было принять будущего тестя
в своем доме, который, конечно, ни
в каком отношении не мог равняться с аристократическим домом Кураевых, и поэтому он встретил
гостя с озабоченным лицом.
Павел хотел
было идти за корзинкой; но Владимир Андреич
был столько вежлив, что не позволил ему этого сделать и просил его просто подвести к шкафу, где хранилось серебро. Павел провел своего
гостя в угольную комнату и представил ему на рассмотрение два огромные стеклянные шкафа с серебром, фарфором и хрусталем.
Феоктиста Саввишна сильно переполошилась от приезда почтенного Владимира Андреича и его ласкового обращения; она выбежала
в девичью, заказала
в один раз «для дорогого
гостя» чай, кофе и закуску, а потом, накинув на обнаженные
спои плечи какой-то платок и вышед к Кураеву, начала перед ним извиняться, что она принимает его не так, как следует.
Вот
в чем дело: свадебный день
был постный, а стол
был приготовлен скоромный, и у доброго хозяина не стало настолько внимания, чтобы узнать, нет ли таких
гостей, которые не
едят скоромного.
Молодой человек с прическою a la diable m'emporte [черт меня побери (франц.).] сделал гримасу и, проговоря: «Это все глупости!», залпом
выпил стакан красного вина. После ужина бальные
гости все разъехались, остались одни только непосредственные участники свадьбы. Молодых проводили
в спальню с известными церемониями. Видимым образом, кажется, все шло своим порядком. Впрочем, Перепетуя Петровна никак не могла удержаться, чтобы не высказать своего неудовольствия Владимиру Андреичу.
Юлия, обрадованная тем, что
гость приехал так кстати, то
есть без мужа, встретила его очень любезно и, конечно, так же бы любезно провела с ним целый день, если бы не услышала часу
в первом, что Павел воротился.
Наконец мы, более или менее, видели четыре нации, составляющие почти весь крайний восток. С одними имели ежедневные и важные сношения, с другими познакомились поверхностно, у третьих
были в гостях, на четвертых мимоходом взглянули. Все четыре народа принадлежат к одному семейству если не по происхождению, как уверяют некоторые, производя, например, японцев от курильцев, то по воспитанию, этому второму рождению, по культуре, потом по нравам, обычаям, отчасти языку, вере, одежде и т. д.
Неточные совпадения
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад
был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь и злость. // Так точно равнодушный
гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав на пир огромный, // Уж
был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он стал чертить
в душе своей // Карикатуры всех
гостей.
Они хранили
в жизни мирной // Привычки милой старины; // У них на масленице жирной // Водились русские блины; // Два раза
в год они говели; // Любили круглые качели, // Подблюдны песни, хоровод; //
В день Троицын, когда народ // Зевая слушает молебен, // Умильно на пучок зари // Они роняли слезки три; // Им квас как воздух
был потребен, // И за столом у них
гостям // Носили блюда по чинам.
И я,
в закон себе вменяя // Страстей единый произвол, // С толпою чувства разделяя, // Я музу резвую привел // На шум пиров и буйных споров, // Грозы полуночных дозоров; // И к ним
в безумные пиры // Она несла свои дары // И как вакханочка резвилась, // За чашей
пела для
гостей, // И молодежь минувших дней // За нею буйно волочилась, // А я гордился меж друзей // Подругой ветреной моей.
Тут
был Проласов, заслуживший // Известность низостью души, // Во всех альбомах притупивший, // St.-Priest, твои карандаши; //
В дверях другой диктатор бальный // Стоял картинкою журнальной, // Румян, как вербный херувим, // Затянут, нем и недвижим, // И путешественник залётный, // Перекрахмаленный нахал, //
В гостях улыбку возбуждал // Своей осанкою заботной, // И молча обмененный взор // Ему
был общий приговор.