Неточные совпадения
И как перед богом,
так и перед вами потаить
не могу, первые две недели
все мои ребра палкой пересчитаны были; раз пять, может статься, кровянил меня; но я, по своему чувствию, ваше привосходительство,
не то что брал в обиду, а еще в удовольствие — значит, нас, дураков, уму-разуму учат; когда таперича мужик над тобой куражится и ломается, а от барина всегда снести могу.
— Хорошо, сударь, обвывает, — отвечал Сергеич с каким-то умилением, — причитывает
все к отцу, матери с
такими речами: «
Не лес к сырой земле клонится, добрые люди богу молятся.
— Еще какой разум-то, друг сердечный! Разум большой надо иметь, — отвечал Сергеич. — Вот тоже нынешние дружки, посмотришь, званье только носят… Хоть бы теперь приговор вести надо
так, чтоб кажинное слово всяк в толк взял, а
не то что на ветер языком проболтать. За пояс бы, кажись, в экие годы свои
всех их заткнул, — заключил он и начал тесать.
— Да, то-то вот, что-что разумом мелок, да как сердцем-то крепок,
так и богатее нас с тобой, государь милостивый, живет. Гривной одолжит, а рубль сорвать норовит; мало бога знает, неча похвалить, татарский род проклятый, что-что крещеные! Хоша бы и мое дело: тем временем слова
не сказал и дал, только в конторе заявил, а теперь и держит словно в кабале; стар
не стар, а
все в эту пору рубль серебра стою, а он на круг два с полтиной кладет.
— По дому тоже, государь милостивый, вышло, — отвечал опять
не прямо старик. — Мы ведь, батьки-мужики, — дураки, мотунов да шатунов деток, как и я же грешный, жалеем, а коли парень хорош,
так давай нам
всего: и денег в дом высылай, и хозяйку приведи работящую и богатую, чтоб было батьке где по праздникам гостить да вино пить.
— Командирша
такая, голова, была, что синя пороха без ее воли в доме
не сдувалось. Бывало, голова,
не то, что уж хозяйка моя, приведенная в дом, а девки-сестры придут иной раз из лесу, голодные,
не смеют ведь, братец ты мой, без спросу у ней в лукошко сходить да конец пирога отрезать;
все батьке в уши, а тот сейчас и оговорит;
так из куска-то хлеба, голова, принимать кому это складно?
Я со
всего дома подушную оплатил, за себя оброк предоставил; теперь, говорю, за батьку и задельничаю; а хоша бы и хозяйка моя за тебя же круглый год на заделье бегала; как же, я говорю,
так: мы у вас даром хлеб едим?» Заругалась, заплевалась, голова, и
все на Катьку больше: «Ты, говорит, мужа сомущаешь, а он того
не знает, что ты и то и се, с тем и другим», — выходит, Катька гуляет!
Вы, я говорю, у хозяйки моей, словно разбойники какие,
все наряды обобрали, морите бабу на работе, куска ей
не уболите съесть, как надо, да еще поносишь этакими словами, а по правде, може быть,
не Катька моя, а ты сама
такая!» И ты, братец ты мой!
— Нет, государь милостивый, — отвечал Сергеич, — строгости особливой нет, а известно, что… дело барское, до делов наших, крестьянских, доподлинно
не доходил;
не все ведь этакие господа, как твой покойной папенька был: с тем, бывало, говоришь, словно со своим братом —
все до последней нитки по крестьянству знал; ну, а наш барин в усадьбу тоже наезжает временно, а мужики наши — глупой ведь, батюшка, народец, и полезут к нему со всякими нуждами, правыми и неправыми,
так тоже в какой час попадут; в иной
все смирно да ласково выслушает, а в другой, пожалуй, еле и ноги уплетут — да!
— А
так по мне говорили: худ ли, хорош ли я, а
все в доме, коли
не половинник,
так третевик был; а на миру присудили: хлеба мне — ржи только на ежу, и то до спасова дня, слышь; а ярового и совсем ничего, худо тем годом родилось; из скотины — телушку недойную, бычка-годовика да овцу паршивую; на житье отвели почесть без углов баню — разживайся, как хошь, словно после пожара вышел; из одежи-то, голова, что ни есть, и того как следует
не отдали: сибирочка тоже синяя была у меня и кушак при ней астраханский, на свои, голова, денежки до копейки и заводил
все перед свадьбой, и про ту старик, по мачехину наущенью, закрестился, забожился, что от него шло —
так и оттягал.
— Да, да, рассудил, как размазал! — возразил он. — Вот он тоже этакого хватика-баринка, как ты, — тот тоже
все смеялся да
не верил,
так он
так ему отшутил, что хозяйка опосля любить и
не стала, да и в люди еще пошла.
— То-то, видно,
не по нраву пришлось, что дело их узнано, — отвечал Петр; потом, помолчав, продолжал: — Удивительнее
всего, голова, эта бумажка; написано в ней было
всего только четыре слова: напади тоска на душу раба Петра. Как мне ее, братец, один человек прочитал, я встал под ветром и пустил ее от себя —
так, голова, с версту летела, из глаз-на-ли пропала, а на землю
не падает.
— Я ее совсем
не оказывал,
так и скрыл: батьку
все жалел, — отозвался Петр,
не изменяя своего задумчивого положения.
Тот сейчас наехал и обыск у ней в доме сделал:
так однех трав, сударь, у ней четыре короба нашли, а что камушков разных — этаких мы и
не видывали; земли тоже всякой: видно,
все из-под следов человеческих.
Таким образом, сбирается почти
вся дворня, за исключением разве дедушки Фадея: и тот остается потому, что с печки слезть
не может.
Напрасно я восставал против этой его системы закладыванья: на
все мои замечания он отвечал: «Господа
так ездят, красивее этак!..» В настоящем случае я ничего уж и
не говорил и только просил его, ради бога,
не гнать лошадей, а ехать легкой рысью; он сначала как будто бы и послушался; но в нашем же поле, увидев, что идут из Утробина две молоденькие крестьянки,
не мог удержаться и, вскрикнув: «Эх, вы, миленькие!» — понесся что есть духу.
Хозяин, который уж действительно ничего
не жалеет, но которого в то же время одолевают гости, проговорив: «Сейчас, голубчик, сейчас», поспешит ему дать рюмку водки, пирога и пива; гость это
все выпьет, съест и отправится в другую избу, и
таким образом к вечеру наберется порядочно.
Пузич за волосы его сгреб, а Фомка под ногу подшибает, и Петруха — на моих глазах это было — раза два их отпихивал,
так Фомка и поотстал, а Пузич
все лезет: сила-то
не берет,
так кусаться стал, впился в плечо зубами, да и замер.
Неточные совпадения
Он знак подаст — и
все хлопочут; // Он пьет —
все пьют и
все кричат; // Он засмеется —
все хохочут; // Нахмурит брови —
все молчат; //
Так, он хозяин, это ясно: // И Тане уж
не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; //
Все встали: он к дверям идет.
Но в них
не видно перемены; //
Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены //
Всё тот же тюлевый чепец; //
Всё белится Лукерья Львовна, //
Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович
так же глуп, // Семен Петрович
так же скуп, // У Пелагеи Николавны //
Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он,
всё клуба член исправный, //
Всё так же смирен,
так же глух // И
так же ест и пьет за двух.
А тот… но после
всё расскажем, //
Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь
такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Что было следствием свиданья? // Увы,
не трудно угадать! // Любви безумные страданья //
Не перестали волновать // Младой души, печали жадной; // Нет, пуще страстью безотрадной // Татьяна бедная горит; // Ее постели сон бежит; // Здоровье, жизни цвет и сладость, // Улыбка, девственный покой, // Пропало
всё, что звук пустой, // И меркнет милой Тани младость: //
Так одевает бури тень // Едва рождающийся день.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его
так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился ли в родной?