Неточные совпадения
Раскольников
не привык к толпе и, как уже сказано, бежал всякого общества, особенно в последнее время. Но теперь его вдруг что-то потянуло к людям. Что-то совершалось в нем как бы новое, и вместе с тем ощутилась какая-то жажда людей. Он
так устал от целого месяца этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения, что хотя одну минуту хотелось ему вздохнуть в другом мире, хотя бы в каком бы то ни было, и, несмотря на
всю грязь обстановки, он с удовольствием оставался теперь в распивочной.
Ни словечка при этом
не вымолвила, хоть бы взглянула, а взяла только наш большой драдедамовый [Драдедам — тонкое (дамское) сукно.] зеленый платок (общий
такой у нас платок есть, драдедамовый), накрыла им совсем голову и лицо и легла на кровать лицом к стенке, только плечики да тело
все вздрагивают…
И видел я тогда, молодой человек, видел я, как затем Катерина Ивановна,
так же ни слова
не говоря, подошла к Сонечкиной постельке и
весь вечер в ногах у ней на коленках простояла, ноги ей целовала, встать
не хотела, а потом
так обе и заснули вместе, обнявшись… обе… обе… да-с… а я… лежал пьяненькой-с.
Платьев-то нет у ней никаких… то есть никаких-с, а тут точно в гости собралась, приоделась, и
не то чтобы что-нибудь, а
так, из ничего
всё сделать сумеют: причешутся, воротничок там какой-нибудь чистенький, нарукавнички, ан совсем другая особа выходит, и помолодела и похорошела.
— Ну, а коли я соврал, — воскликнул он вдруг невольно, — коли действительно
не подлец человек,
весь вообще,
весь род, то есть человеческий, то значит, что остальное
все — предрассудки, одни только страхи напущенные, и нет никаких преград, и
так тому и следует быть!..
Часто он спал на ней
так, как был,
не раздеваясь, без простыни, покрываясь своим старым, ветхим студенческим пальто и с одною маленькою подушкой в головах, под которую подкладывал
все, что имел белья, чистого и заношенного, чтобы было повыше изголовье.
Тяжело за двести рублей
всю жизнь в гувернантках по губерниям шляться, но я все-таки знаю, что сестра моя скорее в негры пойдет к плантатору или в латыши к остзейскому немцу, чем оподлит дух свой и нравственное чувство свое связью с человеком, которого
не уважает и с которым ей нечего делать, — навеки, из одной своей личной выгоды!
Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и
весь процесс
всего представления бывают при этом до того вероятны и с
такими тонкими, неожиданными, но художественно соответствующими
всей полноте картины подробностями, что их и
не выдумать наяву этому же самому сновидцу, будь он
такой же художник, как Пушкин или Тургенев.
— Да, смуглая
такая, точно солдат переряженный, но знаешь, совсем
не урод. У нее
такое доброе лицо и глаза. Очень даже. Доказательство — многим нравится. Тихая
такая, кроткая, безответная, согласная, на
все согласная. А улыбка у ней даже очень хороша.
Он напрягал
все усилия, чтобы
все сообразить и ничего
не забыть; а сердце
все билось, стукало
так, что ему дышать стало тяжело.
И если бы даже случилось когда-нибудь
так, что уже
все до последней точки было бы им разобрано и решено окончательно и сомнений
не оставалось бы уже более никаких, — то тут-то бы, кажется, он и отказался от
всего, как от нелепости, чудовищности и невозможности.
Дойдя до
таких выводов, он решил, что с ним лично, в его деле,
не может быть подобных болезненных переворотов, что рассудок и воля останутся при нем, неотъемлемо, во
все время исполнения задуманного, единственно по той причине, что задуманное им — «
не преступление»…
Окончательным своим решением он продолжал
всего менее верить, и когда пробил час,
все вышло совсем
не так, а как-то нечаянно, даже почти неожиданно.
Тут заинтересовало его вдруг: почему именно во
всех больших городах человек
не то что по одной необходимости, но как-то особенно наклонен жить и селиться именно в
таких частях города, где нет ни садов, ни фонтанов, где грязь и вонь и всякая гадость.
«
Так, верно, те, которых ведут на казнь, прилепливаются мыслями ко
всем предметам, которые им встречаются на дороге», — мелькнуло у него в голове, но только мелькнуло, как молния; он сам поскорей погасил эту мысль… Но вот уже и близко, вот и дом, вот и ворота. Где-то вдруг часы пробили один удар. «Что это, неужели половина восьмого? Быть
не может, верно, бегут!»
Старуха взглянула было на заклад, но тотчас же уставилась глазами прямо в глаза незваному гостю. Она смотрела внимательно, злобно и недоверчиво. Прошло с минуту; ему показалось даже в ее глазах что-то вроде насмешки, как будто она уже обо
всем догадалась. Он чувствовал, что теряется, что ему почти страшно, до того страшно, что, кажется, смотри она
так,
не говори ни слова еще с полминуты, то он бы убежал от нее.
Не то чтобы руки его
так дрожали, но он
все ошибался: и видит, например, что ключ
не тот,
не подходит, а
все сует.
Увидав его выбежавшего, она задрожала, как лист, мелкою дрожью, и по
всему лицу ее побежали судороги; приподняла руку, раскрыла было рот, но все-таки
не вскрикнула и медленно, задом, стала отодвигаться от него в угол, пристально, в упор, смотря на него, но
все не крича, точно ей воздуху недоставало, чтобы крикнуть.
И, наконец, когда уже гость стал подниматься в четвертый этаж, тут только он
весь вдруг встрепенулся и успел-таки быстро и ловко проскользнуть назад из сеней в квартиру и притворить за собой дверь. Затем схватил запор и тихо, неслышно, насадил его на петлю. Инстинкт помогал. Кончив
все, он притаился
не дыша, прямо сейчас у двери. Незваный гость был уже тоже у дверей. Они стояли теперь друг против друга, как давеча он со старухой, когда дверь разделяла их, а он прислушивался.
— Да как же вы
не понимаете? Значит, кто-нибудь из них дома. Если бы
все ушли,
так снаружи бы ключом заперли, а
не на запор изнутри. А тут, — слышите, как запор брякает? А чтобы затвориться на запор изнутри, надо быть дома, понимаете? Стало быть, дома сидят, да
не отпирают!
Теперь же вдруг ударил
такой озноб, что чуть зубы
не выпрыгнули, и
все в нем
так и заходило.
Вся комната была
такого размера, что можно было снять крюк,
не вставая с постели.
— Ишь лохмотьев каких набрал и спит с ними, ровно с кладом… — И Настасья закатилась своим болезненно-нервическим смехом. Мигом сунул он
все под шинель и пристально впился в нее глазами. Хоть и очень мало мог он в ту минуту вполне толково сообразить, но чувствовал, что с человеком
не так обращаться будут, когда придут его брать. «Но… полиция?»
«А черт возьми это
все! — подумал он вдруг в припадке неистощимой злобы. — Ну началось,
так и началось, черт с ней и с новою жизнию! Как это, господи, глупо!.. А сколько я налгал и наподличал сегодня! Как мерзко лебезил и заигрывал давеча с сквернейшим Ильей Петровичем! А впрочем, вздор и это! Наплевать мне на них на
всех, да и на то, что я лебезил и заигрывал! Совсем
не то! Совсем
не то!..»
«Если действительно
все это дело сделано было сознательно, а
не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже и
не заглянул в кошелек и
не знаешь, что тебе досталось, из-за чего
все муки принял и на
такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел? Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со
всеми вещами, которых ты тоже еще
не видал… Это как же?»
Да, это
так; это
все так. Он, впрочем, это и прежде знал, и совсем это
не новый вопрос для него; и когда ночью решено было в воду кинуть, то решено было безо всякого колебания и возражения, а
так, как будто
так тому и следует быть, как будто иначе и быть невозможно… Да, он это
все знал и
все помнил; да чуть ли это уже вчера
не было
так решено, в ту самую минуту, когда он над сундуком сидел и футляры из него таскал… А ведь
так!..
— Вот в «ожидании-то лучшего» у вас лучше
всего и вышло; недурно тоже и про «вашу мамашу». Ну,
так как же, по-вашему, в полной он или
не в полной памяти, а?
Через две минуты Настасья воротилась с супом и объявила, что сейчас и чай будет. К супу явились две ложки, две тарелки и
весь прибор: солонка, перечница, горчица для говядины и прочее, чего прежде, в
таком порядке, уже давно
не бывало. Скатерть была чистая.
— Я, брат Родя, у вас тут теперь каждый день
так обедаю, — пробормотал он, насколько позволял набитый полный рот говядиной, — и это
все Пашенька, твоя хозяюшка, хозяйничает, от
всей души меня чествует. Я, разумеется,
не настаиваю, ну да и
не протестую. А вот и Настасья с чаем! Эка проворная! Настенька, хошь пивца?
— Будем ценить-с. Ну
так вот, брат, чтобы лишнего
не говорить, я хотел сначала здесь электрическую струю повсеместно пустить,
так чтобы
все предрассудки в здешней местности разом искоренить; но Пашенька победила. Я, брат, никак и
не ожидал, чтоб она была
такая… авенантненькая [Авенантненькая — приятная, привлекательная (от фр. avenant).]… а? Как ты думаешь?
Ну, да
все это вздор, а только она, видя, что ты уже
не студент, уроков и костюма лишился и что по смерти барышни ей нечего уже тебя на родственной ноге держать, вдруг испугалась; а
так как ты, с своей стороны, забился в угол и ничего прежнего
не поддерживал, она и вздумала тебя с квартиры согнать.
Нынче летний сезон, я и покупку летнюю сделал, потому к осени сезон и без того более теплой материи потребует,
так придется ж бросать… тем более что
все это тогда уж успеет само разрушиться, если
не от усилившейся роскоши,
так от внутренних неустройств.
Сорок пять копеек сдачи, медными пятаками, вот-с, извольте принять, и
таким образом, Родя, ты теперь во
всем костюме восстановлен, потому что, по моему мнению, твое пальто
не только еще может служить, но даже имеет в себе вид особенного благородства: что значит у Шармера-то заказывать!
— Да
все хандрит, — продолжал Разумихин, — белье мы ему сейчас переменили,
так чуть
не заплакал.
— Это пусть, а все-таки вытащим! — крикнул Разумихин, стукнув кулаком по столу. — Ведь тут что
всего обиднее? Ведь
не то, что они врут; вранье всегда простить можно; вранье дело милое, потому что к правде ведет. Нет, то досадно, что врут, да еще собственному вранью поклоняются. Я Порфирия уважаю, но… Ведь что их, например, перво-наперво с толку сбило? Дверь была заперта, а пришли с дворником — отперта: ну, значит, Кох да Пестряков и убили! Вот ведь их логика.
Больше я его на том
не расспрашивал, — это Душкин-то говорит, — а вынес ему билетик — рубль то есть, — потому-де думал, что
не мне,
так другому заложит;
все одно — пропьет, а пусть лучше у меня вещь лежит: дальше-де положишь, ближе возьмешь, а объявится что аль слухи пойдут, тут я и преставлю».
— Как попали! Как попали? — вскричал Разумихин, — и неужели ты, доктор, ты, который прежде
всего человека изучать обязан и имеешь случай, скорей всякого другого, натуру человеческую изучить, — неужели ты
не видишь, по
всем этим данным, что это за натура этот Николай? Неужели
не видишь, с первого же разу, что
все, что он показал при допросах, святейшая правда есть? Точнехонько
так и попали в руки, как он показал. Наступил на коробку и поднял!
— В самом серьезном,
так сказать, в самой сущности дела, — подхватил Петр Петрович, как бы обрадовавшись вопросу. — Я, видите ли, уже десять лет
не посещал Петербурга.
Все эти наши новости, реформы, идеи —
все это и до нас прикоснулось в провинции; но чтобы видеть яснее и видеть
все, надобно быть в Петербурге. Ну-с, а моя мысль именно такова, что
всего больше заметишь и узнаешь, наблюдая молодые поколения наши. И признаюсь: порадовался…
Не говорю уже о том, что преступления в низшем классе, в последние лет пять, увеличились;
не говорю о повсеместных и беспрерывных грабежах и пожарах; страннее
всего то для меня, что преступления и в высших классах
таким же образом увеличиваются, и,
так сказать, параллельно.
— А что отвечал в Москве вот лектор-то ваш на вопрос, зачем он билеты подделывал: «
Все богатеют разными способами,
так и мне поскорей захотелось разбогатеть». Точных слов
не помню, но смысл, что на даровщинку, поскорей, без труда! На
всем готовом привыкли жить, на чужих помочах ходить, жеваное есть. Ну, а пробил час великий, тут всяк и объявился, чем смотрит…
Он
не знал, да и
не думал о том, куда идти; он знал одно: «что
все это надо кончить сегодня же, за один раз, сейчас же; что домой он иначе
не воротится, потому что
не хочет
так жить».
— Я люблю, — продолжал Раскольников, но с
таким видом, как будто вовсе
не об уличном пении говорил, — я люблю, как поют под шарманку в холодный, темный и сырой осенний вечер, непременно в сырой, когда у
всех прохожих бледно-зеленые и больные лица; или, еще лучше, когда снег мокрый падает, совсем прямо, без ветру, знаете? а сквозь него фонари с газом блистают…
— Как! Вы здесь? — начал он с недоумением и
таким тоном, как бы век был знаком, — а мне вчера еще говорил Разумихин, что вы
все не в памяти. Вот странно! А ведь я был у вас…
— Вовсе
не хочется; я
так спросил. Разве нельзя спросить? Что вы
все…
— Фу, какие вы страшные вещи говорите! — сказал, смеясь, Заметов. — Только
все это один разговор, а на деле, наверно, споткнулись бы. Тут, я вам скажу, по-моему,
не только нам с вами, даже натертому, отчаянному человеку за себя поручиться нельзя. Да чего ходить — вот пример: в нашей-то части старуху-то убили. Ведь уж, кажется, отчаянная башка, среди бела дня на
все риски рискнул, одним чудом спасся, — а руки-то все-таки дрогнули: обокрасть
не сумел,
не выдержал; по делу видно…
— То-то и есть, что они
все так делают, — отвечал Заметов, — убьет-то хитро, жизнь отваживает, а потом тотчас в кабаке и попался. На трате-то их и ловят.
Не все же
такие, как вы, хитрецы. Вы бы в кабак
не пошли, разумеется?
—
Так вот ты где! — крикнул он во
все горло. — С постели сбежал! А я его там под диваном даже искал! На чердак ведь ходили! Настасью чуть
не прибил за тебя… А он вон где! Родька! Что это значит? Говори
всю правду! Признавайся! Слышишь?
«Ну
так что ж! И пожалуй!» — проговорил он решительно, двинулся с моста и направился в ту сторону, где была контора. Сердце его было пусто и глухо. Мыслить он
не хотел. Даже тоска прошла, ни следа давешней энергии, когда он из дому вышел, с тем «чтобы
все кончить!». Полная апатия заступила ее место.
«Что ж, это исход! — думал он, тихо и вяло идя по набережной канавы. — Все-таки кончу, потому что хочу… Исход ли, однако? А
все равно! Аршин пространства будет, — хе! Какой, однако же, конец! Неужели конец? Скажу я им иль
не скажу? Э… черт! Да и устал я: где-нибудь лечь или сесть бы поскорей!
Всего стыднее, что очень уж глупо. Да наплевать и на это. Фу, какие глупости в голову приходят…»
Всего было двое работников, оба молодые парня, один постарше, а другой гораздо моложе. Они оклеивали стены новыми обоями, белыми с лиловыми цветочками, вместо прежних желтых, истрепанных и истасканных. Раскольникову это почему-то ужасно
не понравилось; он смотрел на эти новые обои враждебно, точно жаль было, что
все так изменили.