Неточные совпадения
Сам господин Крапчик, по слухам, был восточного происхождения: не
то грузин, не
то армянин, не
то грек.
— Пожалуйста, пожалуйста! — упрашивал его губернский предводитель. — А
то ведь это, ей-богу, ни на что не похоже!.. Но
сами вы лично знакомы с графом?
— Это, конечно, на вашем месте сделал бы
то же
самое каждый, — поспешил вывернуться губернский предводитель, — и я изъявляю только мое опасение касательно
того, чтобы враги наши не воспользовались вашей откровенностью.
Истинный масон, крещен он или нет, всегда духом христианин, потому что догмы наши в
самом чистом виде находятся в евангелии, предполагая, что оно не истолковывается с вероисповедными особенностями; а
то хороша будет наша всех обретающая и всех призывающая любовь, когда мы только будем брать из католиков, лютеран, православных, а люди других исповеданий — плевать на них, гяуры они, козлища!
То, что он был хоть и совершенно идеально, но при всем
том почти безумно влюблен в Людмилу, догадывались все, не выключая и старухи-адмиральши. Людмила тоже ведала о страсти к ней Марфина, хотя он никогда ни одним звуком не намекнул ей об этом. Но зато Ченцов по этому поводу беспрестанно подтрунивал над ней и доводил ее иногда чуть не до слез. Видя в настоящую минуту, что он уж чересчур любезничает с Катрин Крапчик, Людмила, кажется, назло ему, решилась
сама быть более обыкновенного любезною с Марфиным.
Все потянулись на его зов, и Катрин почти насильно посадила рядом с собой Ченцова; но он с ней больше не любезничал и вместо
того весьма часто переглядывался с Людмилой, сидевшей тоже рядом со своим обожателем — Марфиным, который в продолжение всего ужина топорщился, надувался и собирался что-то такое говорить, но, кроме
самых пустых и малозначащих фраз, ничего не сказал.
Но он, разумеется, не замедлил отогнать от себя это ощущение и у гостиницы Архипова,
самой лучшей и
самой дорогой в городе, проворно соскочив с облучка и небрежно проговорив косой даме «merci», пошел, молодцевато поматывая головой, к парадным дверям своего логовища, и думая в
то же время про себя: «Вот дур-то на святой Руси!..
Комнату свою он, вставая каждый день в шесть часов утра, прибирал собственными руками,
то есть мел в ней пол, приносил дров и затапливал печь, ходил лично на колодезь за водой и, наконец,
сам чистил свое платье.
Что касается до
самого гусара,
то он вряд ли из жажды просвещения, а не из простого любопытства, притворился, что будто бы с готовностью выслушивает преподаваемые ему наставления, и в конце концов просил дядю поскорее ввести его в ложу.
Валерьян был принят в число братьев, но этим и ограничились все его масонские подвиги: обряд посвящения до
того показался ему глуп и смешон, что он на другой же день стал рассказывать в разных обществах, как с него снимали не один, а оба сапога, как распарывали брюки, надевали ему на глаза совершенно темные очки, водили его через камни и ямины, пугая, что это горы и пропасти, приставляли к груди его циркуль и шпагу, как потом ввели в
самую ложу, где будто бы ему (тут уж Ченцов начинал от себя прибавлять), для испытания его покорности, посыпали голову пеплом, плевали даже на голову, заставляли его кланяться в ноги великому мастеру, который при этом, в доказательство своего сверхъестественного могущества, глотал зажженную бумагу.
«Если не он
сам сознательно,
то душа его, верно, печалится обо мне», — подумал Марфин и ждал, не скажет ли ему еще чего-нибудь Антип Ильич, и
тот действительно сказал...
Тщательно скрывая от дочерей положение несчастной горничной, она спешила ее отправить в деревню, и при этом не только что не бранила бедняжку, а, напротив, утешала, просила не падать духом и беречь себя и своего будущего ребенка, а
сама между
тем приходила в крайнее удивление и восклицала: «Этого я от Аннушки (или Паши какой-нибудь) никак не ожидала, никак!» Вообще Юлия Матвеевна все житейские неприятности — а у нее их было немало — встречала с совершенно искренним недоумением.
Чтобы хоть сколько-нибудь себя успокоить, Егор Егорыч развернул библию, которая, как нарочно, открылась на Песне песней Соломона. Напрасно Егор Егорыч, пробегая поэтические и страстные строки этой песни, усиливался воображать, как прежде всегда он и воображал, что упоминаемый там жених — Христос, а невеста — церковь. Но тут (Егор Егорыч был уверен в
том) дьявол мутил его воображение, и ему представлялось, что жених — это он
сам, а невеста — Людмила. Егор Егорыч рассердился на себя, закрыл библию и крикнул...
— Не всегда, не говорите этого, не всегда! — возразил сенатор, все более и более принимая величавую позу. — Допуская, наконец, что во всех этих рассказах, как во всякой сплетне, есть малая доля правды,
то и тогда раскапывать и раскрывать, как вот
сами вы говорите, такую грязь тяжело и, главное, трудно… По нашим законам человек, дающий взятку, так же отвечает, как и берущий.
В настоящем случае повторилось
то же
самое.
— Ах, я не знаю, что вы способны со мною сделать!.. — Я с женщинами обыкновенно делаю
то, что они
сами желают! — возразил Ченцов.
В
то самое крещение, с которого я начал мой рассказ, далеко-далеко, более чем на тысячеверстном расстоянии от описываемой мною местности, в маленьком уездном городишке, случилось такого рода происшествие: поутру перед волоковым окном мещанского домика стояло двое нищих, — один старик и, по-видимому, слепой, а другой — его вожак — молодой, с лицом, залепленным в нескольких местах пластырями.
На другой день крещения, поздно вечером и именно в
тот самый час, когда Ченцов разговаривал с Антипом Ильичом об комете, в крошечную спальню доктора Сверстова, служившего в сказанном городишке уездным врачом, вошла его пожилая, сухопарая супруга с серыми, но не лишенными блеска глазами и с совершенно плоскою грудью.
Члены полиции имели постоянным правилом своим по делам этого рода делать срывы с кого только возможно; но Сверстов, никогда ни по какому делу не бравший ни копейки, страшно восставал против таких поборов и не доносил о
том по начальству единственно из чувства товарищества, так как и
сам был все-таки чиновник.
Он
сам, не менее франтовато одетый и более всех молодцеватый и видный, был с ними со всеми на «ты», называя их несколько покровительственным тоном «архивными юношами», причем
те, будучи чистокровными петербуржцами, спрашивали его...
На другой день Крапчик, как только заблаговестили к вечерне, ехал уже в карете шестериком с форейтором и с саженным почти гайдуком на запятках в загородный Крестовоздвиженский монастырь, где имел свое пребывание местный архиерей Евгений, аки бы слушать ефимоны; но, увидав, что
самого архиерея не было в церкви, он, не достояв службы, послал своего гайдука в покой ко владыке спросить у
того, может ли он его принять, и получил ответ, что владыко очень рад его видеть.
Владыко позвонил стоявшим на столе колокольчиком. Вошел служка в длиннополом сюртуке. Владыко ничего ему не проговорил, а только указал на гостя. Служка понял этот знак и вынес губернскому предводителю чай, ароматический запах которого распространился по всей комнате. Архиерей славился
тем, что у него всегда подавался дорогой и душистый чай, до которого он
сам был большой охотник. Крапчик, однако, отказался от чаю, будучи, видимо, чем-то озабочен.
Припугнул, знаете, его немножко, а
то корова-то уж очень дойная: пожалуй, все бы закуплены были, не выключая даже
самого губернатора!..
В догматике ее рассказывается, что бог Саваоф, видя, что христианство пало на земле от пришествия некоего антихриста из монашеского чина, разумея, без сомнения, под этим антихристом патриарха Никона […патриарх Никон — в миру Никита Минов (1605—1681), выдающийся русский религиозный деятель.], сошел
сам на землю в лице крестьянина Костромской губернии, Юрьевецкого уезда, Данилы [Данила Филиппов (ум. в 1700 г.) — основатель хлыстовской секты.], или, как другие говорят, Капитона Филипповича; а между
тем в Нижегородской губернии, сколько мне помнится, у двух столетних крестьянских супругов Сусловых родился ребенок-мальчик, которого ни поп и никто из крестьян крестить и воспринять от купели не пожелали…
Детей они весьма часто убивали, сопровождая это разными, придуманными для
того, обрядами: ребенка, например, рожденного от учителя и хлыстовки, они наименовывали агнцем непорочным, и отец этого ребенка
сам закалывал его, тело же младенца сжигали, а кровь и сердце из него высушивали в порошок, который клали потом в их причастный хлеб, и ересиарх, раздавая этот хлеб на радениях согласникам, говорил, что в хлебе сем есть частица закланного агнца непорочного.
И вообще, — продолжал Евгений с несколько уже суровым взором, — для каждого хлыста главною заповедью служит: отречься от всего, что требуют от него церковь, начальство, общежитие, и слушаться только
того, что ему говорит его внутренний голос, который он считает после его радений вселившимся в него от духа святого, или что повелевает ему его наставник из согласников, в коем он предполагает еще большее присутствие святого духа, чем в
самом себе.
— А разве ваше масонство не
то же
самое? — спросил
тот уже прямо.
Родившись и воспитавшись в чистоплотной немецкой семье и
сама затем в высшей степени чистоплотно жившая в обоих замужествах, gnadige Frau чувствовала невыносимое отвращение и страх к тараканам, которых, к ужасу своему, увидала в избе Ивана Дорофеева многое множество, а потому нетерпеливо желала поскорее уехать; но доктор, в силу изречения, что блажен человек, иже и скоты милует, не торопился, жалея лошадей, и стал беседовать с Иваном Дорофеевым, от которого непременно потребовал, чтобы
тот сел.
Ребенок, в
самом деле, был прелесть: с голенькими ручонками, ножонками и даже голым животишком, белый, как крупичатое тесто, он
то корчился,
то разгибался в своей зыбке.
Егор Егорыч промолчал на это. Увы, он никак уж не мог быть
тем, хоть и кипятящимся, но все-таки смелым и отважным руководителем, каким являлся перед Сверстовым прежде, проповедуя обязанности христианина, гражданина, масона. Дело в
том, что в душе его ныне горела иная, более активная и, так сказать, эстетико-органическая страсть, ибо хоть он говорил и
сам верил в
то, что желает жениться на Людмиле, чтобы сотворить из нее масонку, но красота ее была в этом случае все-таки
самым могущественным стимулом.
Вошедшая к ней одна из красивых горничных и хотевшая было подать gnadige Frau умываться, от чего
та отказалась, так как имела привычку всегда
сама умываться, доложила затем, что Егор Егорыч уехал из Кузьмищева и оставил господину доктору записку, которую горничная и вручила gnadige Frau.
Последнее же время эта милость божия видимым образом отвернулась от него: во-первых, после
того, как он дал сенатору объяснение по делу раскольника Ермолаева, сей последний был выпущен из острога и
самое дело о скопцах уголовною палатою решено, по каковому решению Ермолаев был совершенно оправдан...
— Я не знаю, что такое шулер и не шулер, — проговорила, гордо сложив руки на груди, Катрин, — но я слышала
сама, что вы приказывали принести вина, когда Ченцов и без
того уже был пьян.
В смерти дочери он, конечно, нисколько не будет себя считать виновным, а между
тем сам лично избавится от множества огорчений, которые Катрин, особенно последнее время, делала ему каждоминутно и — что обиднее всего — нарочно и с умыслом.
Непривычка к творчеству чувствовалась сильно в этих упражнениях юной музыкантши, но,
тем не менее, за нею нельзя было не признать талантливой изобретательности, некоторой силы чувства и приятности в
самой манере игры: с восторженным выражением в своем продолговатом личике и с разгоревшимися глазками, Муза, видимо, была поглощена своим творчеством.
— Я никак не вру, потому что с
того и начал, что не утверждаю, правда это или нет! — возразил
тот спокойно. — И потом, как же мне прикажете поступать?
Сами вы требуете, чтобы я передал вам
то, что слышал, и когда я исполнил ваше желание, — вы на меня же кидаетесь!
— Зажму, потому что если бы тут что-нибудь такое было,
то это мне сказали бы и племянник и
сама Людмила.
Егор Егорыч ничего не мог разобрать: Людмила, Москва, любовь Людмилы к Ченцову, Орел, Кавказ — все это перемешалось в его уме, и прежде всего ему представился вопрос, правда или нет
то, что говорил ему Крапчик, и он хоть кричал на
того и сердился, но в
то же время в глубине души его шевелилось, что это не совсем невозможно, ибо Егору Егорычу
самому пришло в голову нечто подобное, когда он услыхал от Антипа Ильича об отъезде Рыжовых и племянника из губернского города; но все-таки, как истый оптимист, будучи более склонен воображать людей в лучшем свете, чем они были на
самом деле, Егор Егорыч поспешил отклонить от себя эту злую мысль и почти вслух пробормотал: «Конечно, неправда, и доказательство
тому, что, если бы существовало что-нибудь между Ченцовым и Людмилой, он не ускакал бы на Кавказ, а оставался бы около нее».
Кроме
того, и
самое письмо Валерьяна затронуло в Егоре Егорыче все еще тлевшуюся к племяннику родственную любовь,
тем более, что Ченцов снова повторил очень неприятную для дяди фразу, что пропасть, в которую суждено ему рухнуть, кажется, недалеко перед ним зияет.
Егор Егорыч, стоявший по-прежнему у фортепьяно в несколько рисующейся позе и тоже с давно текущими по щекам слезами, торопливо подошел к Сусанне и, не допустив, чтобы она еще более не расстроилась, проститься с полусумасшедшей теткой, повел ее в переднюю, надел на нее салоп, капор и, посадив в повозку, вскочил вслед за
тем и
сам туда.
Когда новые постояльцы поселились у Миропы Дмитриевны, она в ближайшее воскресенье не преминула зайти к ним с визитом в костюме весьма франтоватом: волосы на ее висках были, сколько только возможно, опущены низко; бархатная черная шляпка с длинными и высоко приподнятыми полями и с тульей несколько набекрень принадлежала к
самым модным, называемым тогда шляпками Изабеллины; платье мериносовое, голубого цвета, имело надутые, как пузыри, рукава; стан Миропы Дмитриевны перетягивал шелковый кушак с серебряной пряжкой напереди, и, сверх
того, от всей особы ее веяло благоуханием мусатовской помады и духов амбре.
Обе сестры однако не послушались матери и, возвратясь наверх, заглянули в спальню Людмилы.
Та лежала на постели неподвижно. Думая, что она, может быть, в
самом деле заснула, Сусанна и Муза отошли от дверей.
Адмиральша обмерла,
тем более, что Людмила
сама появилась навстречу ему в дверях этой комнаты.
Красота ее все более и более поражала капитана, так что он воспринял твердое намерение каждый праздник ходить в сказанную церковь, но дьявольски способствовавшее в этом случае ему счастье устроило нечто еще лучшее: в ближайшую среду, когда капитан на плацу перед Красными казармами производил ученье своей роте и, крикнув звучным голосом: «налево кругом!»,
сам повернулся в этом же направлении,
то ему прямо бросились в глаза стоявшие у окружающей плац веревки мать и дочь Рыжовы.
Подъезжая к Москве, Егор Егорыч стал рассуждать, как ему поступить: завезти ли только Сусанну к матери, или вместе с ней и
самому зайти?
То и другое как-то стало казаться ему неловким, так что он посоветовался с Сусанной.
Несмотря на совершеннейшую чистоту своих помыслов, Сусанна
тем не менее поняла хорошо, что сказала ей сестра, и даже чуткой своей совестью на мгновение подумала, что и с нею
то же
самое могло быть, если бы она кого-либо из мужчин так сильно полюбила.
Сусанна с удовольствием исполнила просьбу матери и очень грамотным русским языком, что в
то время было довольно редко между русскими барышнями, написала Егору Егорычу, от имени, конечно, адмиральши, чтобы он завтра приехал к ним: не руководствовал ли Сусанною в ее хлопотах, чтобы Егор Егорыч стал бывать у них, кроме рассудительности и любви к своей семье, некий другой инстинкт — я не берусь решать, как, вероятно, не решила бы этого и она
сама.
— Многое-с, очень многое!.. Я
сам три года стоял в Польше и достаточно видал этих костелов; кроме
того, мне все это говорил один почтамтский чиновник, и он утверждал, что почтамт у нас весь состоит из масонов и что эти господа, хоть и очень умные, но проходимцы великие!.. — лупил на всех парусах капитан.
Тот ему объяснил, что если бы офицер не обратился к нему,
то теперь бы уж умер от тоски, но что этот выстрел, которым панночка прицеливалась было в его портрет, магнетизер направил в нее
самое, и все это он мог сделать, потому что был масон.
Когда от Рыжовых оба гостя их уехали, Людмила ушла в свою комнату и до
самого вечера оттуда не выходила: она сердилась на адмиральшу и даже на Сусанну за
то, что они, зная ее положение, хотели, чтобы она вышла к Марфину; это казалось ей безжалостным с их стороны, тогда как она для долга и для них всем, кажется, не выключая даже Ченцова, пожертвовала.