Госпожа Жиглинская долго после этого ни о чем подобном не
говорила с дочерью и допекала ее только тем, что дня по два у них не было ни обеда, ни чаю; хотя госпожа Жиглинская и могла бы все это иметь, если бы продала какие-нибудь свои брошки и сережки, но она их не продавала.
Неточные совпадения
Дочь же
говорила, что человеку нужна только небольшая комната,
с потребным количеством чистого воздуха (и тут она даже
с точностью определяла это количество), нужен кусок здоровой пищи (и тут она опять-таки назначала
с точностью, сколько именно пищи) и, наконец, умная книга.
— По случаю
дочери своей: совсем,
говорит, девочка
с панталыку сбилась…
— Нет-с, я не к тому это сказал, — начал он
с чувством какого-то даже оскорбленного достоинства, — а
говорю потому, что мать мне прямо сказала: «Я,
говорит, дело
с князем затею, потому что он не обеспечивает моей
дочери!»
— Эта
дочь госпожи Жиглинской, — начала она
с некоторым одушевлением и не столько ровным и монотонным голосом, —
говорят, чистейшая нигилистка!
— Елизавета Петровна-с! — отвечал Елпидифор Мартыныч. — Она идти хочет к вам
с объяснением: «
Дочь,
говорит, теперь на глазах всей Москвы живет у него в доме, как жена его, а между тем,
говорит, он никого из нас ничем не обеспечил».
— И о
дочери также
говорит: «Что,
говорит, и
с той будет?»
— Это так-с, так!.. — согласился Елпидифор Мартыныч. — А она матерью себя почитает, и какой еще полновластной: «Если,
говорит, князь не сделает этого для меня, так я обращусь к генерал-губернатору, чтобы мне возвратили
дочь».
Но, собственно
говоря, Елпидифор Мартыныч зашел к князю затем, чтобы разведать у него, за что он
с Еленой Николаевной поссорился и куда она от него переехала, о чем убедительнейшим образом просила его Елизавета Петровна, даже не знавшая, где теперь
дочь живет. Вообще этот разрыв Елены
с князем сильно опечалил и встревожил Елизавету Петровну и Елпидифора Мартыныча: он разом разбивал все их надежды и планы.
— Вот видите-с, вы, значит, к этому делу-то еще и непривычны, а мы так желаем, чтобы
дочь наша танцевать выучилась и чтобы писала тоже поисправней, а то отец вон все ругается: «Что,
говорит, ты пишешь как скверно!».
— Дело в том-с, — начал он, — что в конторе я, разумеется, подписывался только как полковник Клюков и многого, конечно, не договорил, так как положительно считаю все эти наши конторы скорее логовищем разных плутней, чем какими-нибудь полезными учреждениями, но
с вами я буду
говорить откровенно, как отец, истинно желающий дать
дочерям своим серьезное воспитание.
— Ваш аттестат, по крайней мере,
с такой прекрасной отметкой о вашей нравственности,
говорит совершенно противное; но если бы даже это и было так, то я, желая немножко строгой морали для моих
дочерей, вовсе не хочу стеснять тем вашей собственной жизни!..
И однако же, дело продолжало идти все еще ощупью. Взаимно и дружески, между Тоцким и генералом положено было до времени избегать всякого формального и безвозвратного шага. Даже родители всё еще не начинали
говорить с дочерьми совершенно открыто; начинался как будто и диссонанс: генеральша Епанчина, мать семейства, становилась почему-то недовольною, а это было очень важно. Тут было одно мешавшее всему обстоятельство, один мудреный и хлопотливый случай, из-за которого все дело могло расстроиться безвозвратно.
Неточные совпадения
Заманчиво мелькали мне издали сквозь древесную зелень красная крыша и белые трубы помещичьего дома, и я ждал нетерпеливо, пока разойдутся на обе стороны заступавшие его сады и он покажется весь
с своею, тогда, увы! вовсе не пошлою, наружностью; и по нем старался я угадать, кто таков сам помещик, толст ли он, и сыновья ли у него, или целых шестеро
дочерей с звонким девическим смехом, играми и вечною красавицей меньшею сестрицей, и черноглазы ли они, и весельчак ли он сам или хмурен, как сентябрь в последних числах, глядит в календарь да
говорит про скучную для юности рожь и пшеницу.
Принял он Чичикова отменно ласково и радушно, ввел его совершенно в доверенность и рассказал
с самоуслажденьем, скольких и скольких стоило ему трудов возвесть именье до нынешнего благосостояния; как трудно было дать понять простому мужику, что есть высшие побуждения, которые доставляют человеку просвещенная роскошь, искусство и художества; сколько нужно было бороться
с невежеством русского мужика, чтобы одеть его в немецкие штаны и заставить почувствовать, хотя сколько-нибудь, высшее достоинство человека; что баб, несмотря на все усилия, он до сих <пор> не мог заставить надеть корсет, тогда как в Германии, где он стоял
с полком в 14-м году,
дочь мельника умела играть даже на фортепиано,
говорила по-французски и делала книксен.
— Мы ведем жизнь довольно прозаическую, — сказал он, вздохнув, — пьющие утром воду — вялы, как все больные, а пьющие вино повечеру — несносны, как все здоровые. Женские общества есть; только от них небольшое утешение: они играют в вист, одеваются дурно и ужасно
говорят по-французски. Нынешний год из Москвы одна только княгиня Лиговская
с дочерью; но я
с ними незнаком. Моя солдатская шинель — как печать отвержения. Участие, которое она возбуждает, тяжело, как милостыня.
— От княгини Лиговской;
дочь ее больна — расслабление нервов… Да не в этом дело, а вот что: начальство догадывается, и хотя ничего нельзя доказать положительно, однако я вам советую быть осторожнее. Княгиня мне
говорила нынче, что она знает, что вы стрелялись за ее
дочь. Ей все этот старичок рассказал… как бишь его? Он был свидетелем вашей стычки
с Грушницким в ресторации. Я пришел вас предупредить. Прощайте. Может быть, мы больше не увидимся, вас ушлют куда-нибудь.
— Княгиня, — сказал я, — мне невозможно отвечать вам; позвольте мне
поговорить с вашей
дочерью наедине…