Неточные совпадения
Посидев еще
несколько времени,
больше из приличия, она начала, наконец, прощаться и просила княгиню передать мужу, чтобы тот не медля к ней приехал по одному очень важному для него делу; но, сходя с лестницы, Анна Юрьевна встретила самого князя.
— Кузина, я боюсь
больше всего, чтобы это открытие не повредило в ваших глазах Елене? — проговорил ей вслед
несколько опомнившийся князь.
Он, кажется,
несколько опасался, чтобы разговор между дамами не достигнул еще до
больших резкостей.
— Первая, самая грубая форма войны — есть набег, то есть когда
несколько хищных лентяев кидаются на более трудолюбивых поселян, грабят их, убивают; вторые войны государственные, с целью скрепить и образовать государство, то есть когда сильнейшее племя завоевывает и присоединяет к себе слабейшее племя и навязывает формы жизни, совершенно не свойственные тому племени; наконец, войны династические, мотив которых, впрочем, кажется, в позднейшее время и не повторялся уже
больше в истории: за неаполитанских Бурбонов [Бурбоны неаполитанские — королевская династия, правившая Неаполитанским королевством в 1735—1806 и 1815—1860 годах.] никто и не думал воевать!
Анна Юрьевна ушла сначала к княгине, а через
несколько времени и совсем уехала в своем кабриолете из Останкина. Князь же и барон пошли через
большой сад проводить Елену домой. Ночь была лунная и теплая. Князь вел под руку Елену, а барон нарочно стал поотставать от них. По поводу сегодняшнего вечера барон был не совсем доволен собой и смутно сознавал, что в этой проклятой службе, отнимавшей у него все его время, он сильно поотстал от века. Князь и Елена между тем почти шепотом разговаривали друг с другом.
— Скверно для вас идет, — повторял он, — человек, у которого
больше восьмидесяти тысяч годового дохода, говорит, что скверно у него идет, — странно это
несколько!
— Нет, я любила, — повторила она и не стала
больше говорить: она очень хорошо видела, что Елену нельзя вразумить, и только разве придется услышать от нее еще
несколько крупных дерзостей.
Большая часть мужчин
несколько удивленным голосом отвечали: «Нет-с, не знаем!», но двое или трое из них сказали ей: «Знаем-с!»
Такое позволение, как видно, очень обрадовало Миклакова; он
несколько раз и с улыбкою на губах перечитал письмецо княгини и часов с семи принялся одеваться: надев прежде всего белую крахмальную рубашку, он почувствовал какую-то свежесть во всем теле; новый черный сюртучок, благодаря шелковой подкладке в рукавах, необыкновенно свободно шмыгнул у него по рукам; даже самая грудь его, одетая уже не в грязную цветную жилетку, а в черную, изящно отороченную ленточкой, стала как бы дышать
большим благородством; словом, в этом костюме Миклаков помолодел по крайней мере лет на десять.
По уходе его, Елена велела подать себе малютку, чтобы покормить его грудью. Мальчик, в самом деле, был прехорошенький, с
большими, черными, как спелая вишня, глазами, с густыми черными волосами; он еще захлебывался, глотая своим маленьким ротиком воздух, который в комнате у Елены был
несколько посвежее, чем у него в детской.
— Ну, и то хорошо, что я раньше этого не знал!.. Было в жизни хоть
несколько минут счастливого самообольщения… Ох, боже мой, боже мой! — как бы
больше простонал Миклаков.
— Хорошо, что заранее, по крайней мере, сказала! — проговорил князь почти задыхающимся от гнева голосом и затем встал и собрал все книги, которые приносил Елене читать, взял их себе под руку, отыскал после того свою шляпу, зашел потом в детскую, где
несколько времени глядел на ребенка; наконец, поцеловав его горячо раза три — четыре, ушел совсем, не зайдя уже
больше и проститься с Еленой.
Жуквич, войдя к Елене, которая приняла его в
большой гостиной, если не имел такого подобострастного вида, как перед князем, то все-таки довольно низко поклонился Елене и подал ей письмо Миклакова. Она, при виде его,
несколько даже сконфузилась, потому что никак не ожидала в нем встретить столь изящного и красивого господина. Жуквич, с своей стороны, тоже, кажется, был поражен совершенно как бы южною красотой Елены. Не зная, с чего бы начать разговор с ним, она проговорила ему...
Барон судил в сем случае
несколько по Петербургу, где долгие годы можно делать что угодно, и никто не будет на то обращать
большого внимания; но Москва оказалась другое дело: по выражениям лиц разных знакомых, посещавших Анну Юрьевну, барон очень хорошо видел, что они понимают его отношения к ней и втайне подсмеиваются над ним.
Очутившись на дворе, он простоял
несколько времени, как бы желая освежиться на холодном воздухе, а потом вдруг повернул к
большому подъезду, ведущему в квартиру старика Оглоблина. У швейцара князь спросил...
— О, да!.. — протянул Жуквич и опять кинул косвенный взгляд на ящик с деньгами, а затем, как бы не удержавшись, присовокупил
несколько странным голосом и сам потупляясь при этом: — Такую ж
большую сумму денег вы держите не в запертом ящике!..
— Конечно!.. Без сомнения! — отвечал было он на первых порах очень решительно; но потом
несколько и пораздумал: князь после того разговора, который мы описали, ни разу
больше не упомянул о княгине, и даже когда Елпидифор Мартыныч говорил ему: «Княгиня, вероятно, скоро приедет!» — князь обыкновенно ни одним звуком не отвечал ему, и, кроме того, у него какая-то тоска отражалась при этом в лице.
Княгиня при этом ответе окончательно смутилась и не стала
больше расспрашивать. Князь тоже молчал и начал щипать себе бороду; известие это, впрочем, мало, по-видимому, его поразило, — он как будто бы ожидал заранее этого, и только его блуждающий взгляд
несколько сосредоточился, и он заметно стал что-то серьезное и важное обдумывать.
Неточные совпадения
Один
большой и новый, недостроенный и остававшийся вчерне
несколько лет, другой маленький и старенький.
Комната была, точно, не без приятности: стены были выкрашены какой-то голубенькой краской вроде серенькой, четыре стула, одно кресло, стол, на котором лежала книжка с заложенною закладкою, о которой мы уже имели случай упомянуть,
несколько исписанных бумаг, но
больше всего было табаку.
Но так как все же он был человек военный, стало быть, не знал всех тонкостей гражданских проделок, то чрез
несколько времени, посредством правдивой наружности и уменья подделаться ко всему, втерлись к нему в милость другие чиновники, и генерал скоро очутился в руках еще
больших мошенников, которых он вовсе не почитал такими; даже был доволен, что выбрал наконец людей как следует, и хвастался не в шутку тонким уменьем различать способности.
При этом было сказано как-то даже
несколько обидно насчет тоненького мужчины: что он
больше ничего, как что-то вроде зубочистки, а не человек.
Губернаторша произнесла
несколько ласковым и лукавым голосом с приятным потряхиванием головы: «А, Павел Иванович, так вот как вы!..» В точности не могу передать слов губернаторши, но было сказано что-то исполненное
большой любезности, в том духе, в котором изъясняются дамы и кавалеры в повестях наших светских писателей, охотников описывать гостиные и похвалиться знанием высшего тона, в духе того, что «неужели овладели так вашим сердцем, что в нем нет более ни места, ни самого тесного уголка для безжалостно позабытых вами».