Неточные совпадения
Фоминишна. Уж и не знаю,
как сказать; на словах-то ты у нас больно прытка, а на деле-то вот и
нет тебя. Просила, просила, не токмо чтобы что такое, подари хоть платок, валяются у тебя вороха два без призрения, так все
нет, все чужим да чужим.
Рисположенский. А я вот
как мекаю, Самсон Силыч, хотите вы меня слушайте, хотите вы
нет: каков человек у вас приказчик?
Конечно, Алимпияда Самсоновна барышня образованная и, можно сказать,
каких в свете
нет, а ведь этот жених ее теперича не возьмет, скажет, денег дай!
Все равно
как в четвертом году захотели бороду обрить: сколько ни просили Аграфена Кондратьевна, сколько ни плакали —
нет, говорит, после опять отпущу, а теперь поставлю на своем: взяли да и обрили.
Подхалюзин.
Как бы нам теперича с этим делом не опростоволоситься! Понимаете вы меня али
нет?
Рисположенский. Нет-с, это я так, Лазарь Елизарыч, по глупости,
как будто для шутки.
Воспитанья-то тоже не Бог знает
какого: пишет-то,
как слон брюхом ползает, по-французскому али на фортопьянах тоже сям, тям, да и
нет ничего; ну а танец-то отколоть — я и сама пыли в нос пущу.
Устинья Наумовна. А что, ведь, и правда, бралиянтовый! Да
нет, постой!
Как же! Ведь я ему сказала, что у Самсона Силыча денег куры не клюют.
Подхалюзин. Что об вас-то толковать! Вы, Самсон Силыч, отжили свой век, слава Богу, пожили; а Алимпияда-то Самсоновна, известное дело, барышня,
каких в свете
нет. Я вам, Самсон Силыч, по совести говорю, то есть
как это все по моим чувствам: если я теперича стараюсь для вас и все мои усердия, можно сказать, не жалея пота-крови, прилагаю — так это все больше по тому самому, что жаль мне вашего семейства.
Сами изволите знать, Аграфена Кондратьевна дама изнеженная, Алимпияда Самсоновна барышня,
каких в свете нет-с…
Подхалюзин. Хотя и не княжна; да
как бымши вы моим благодетелем и вместо отца родного… Да
нет, Самсон Силыч, помилуйте,
как же это можно-с, неужли же я этого не чувствую!
Подхалюзин.
Как же не любить-с, помилуйте, кажется, больше всего на свете. Да нет-с, Самсон Силыч,
как же это можно-с.
Подхалюзин. Да
как же не любить-с! Сами извольте рассудить: день думаю, ночь думаю… то бишь, известное дело, Алимпияда Самсоновна барышня,
каких в свете
нет… Да
нет, этого нельзя-с. Где же нам-с!..
Подхалюзин. Нет-с, Алимпияда Самсоновна, не будет этого! Мы, Алимпияда Самсоновна,
как только сыграем свадьбу, так перейдем в свой дом-с. А уж мы им-то командовать не дадим-с.
Нет, уж теперь кончено-с! Будет с них — почудили на своем веку, теперь нам пора!
Аграфена Кондратьевна.
Нет, батюшка!
Какие теперь огурчики! До того ли уж мне?! А вы посолили?
Мы взаимно раскланялись. Кланяясь, я случайно взглянул на ноги — проклятых башмаков
нет как нет: они лежат подле сапог. Опираясь на руку барона Крюднера, которую он протянул мне из сострадания, я с трудом напялил их на ноги. «Нехорошо», — прошептал барон и засмеялся слышным только мне да ему смехом, похожим на кашель. Я, вместо ответа, показал ему на его ноги: они были без башмаков. «Нехорошо», — прошептал я в свою очередь.
Задумались головотяпы: надул курицын сын рукосуй! Сказывал, нет этого князя глупее — ан он умный! Однако воротились домой и опять стали сами собой устраиваться. Под дождем онучи сушили, на сосну Москву смотреть лазили. И все
нет как нет порядку, да и полно. Тогда надоумил всех Пётра Комар.
Неточные совпадения
Ответа
нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа
нет. В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу.
Как сурова! // Его не видят, с ним ни слова; // У!
как теперь окружена // Крещенским холодом она! //
Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их
нет, их
нет! // На сем лице лишь гнева след…
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и
нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «
Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Теперь у нас дороги плохи, // Мосты забытые гниют, // На станциях клопы да блохи // Заснуть минуты не дают; // Трактиров
нет. В избе холодной // Высокопарный, но голодный // Для виду прейскурант висит // И тщетный дразнит аппетит, // Меж тем
как сельские циклопы // Перед медлительным огнем // Российским лечат молотком // Изделье легкое Европы, // Благословляя колеи // И рвы отеческой земли.
Сначала все к нему езжали; // Но так
как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да
нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж
нет, а те далече, //
Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, //
Как я с Онегиным моим.