Неточные совпадения
Аграфена Кондратьевна. Лучше об стол лбом стучи,
да ногами не озорничай! (Бегает за ней.)
Да что ж
ты, с
чего ж
ты взяла не слушаться!
Аграфена Кондратьевна.
Да, хорош душка! Скажите пожалуйста! Жалко,
что не отдали
тебя за шута за горохового. Ведь ишь
ты, блажь-то какая в
тебе; ведь это
ты назло матери под нос-то шепчешь.
Аграфена Кондратьевна. Разве мне
тебя не жаль,
ты думаешь!
Да что делать-то! Потерпи малость, уж коли много лет ждала. Ведь нельзя же
тебе вдруг жениха найти: скоро-то только кошки мышей ловят.
Аграфена Кондратьевна. Так
что же, я дура, по-твоему,
что ли? Какие у
тебя там гусары, бесстыжий твой нос! Тьфу
ты, дьявольское наваждение! Али
ты думаешь,
что я не властна над
тобой приказывать? Говори, бесстыжие твои глаза, с
чего у
тебя взгляд-то такой завистливый?
Что ты, прытче матери хочешь быть? У меня ведь недолго, я и на кухню горшки парить пошлю. Ишь
ты! Ишь
ты! А!.. Ах, матушки вы мои! Посконный сарафан сошью
да вот на голову
тебе и надену! С поросятами
тебя, вместо родителей-то, посажу!
Аграфена Кондратьевна. Не умею сказать.
Да что я
тебе, бабка-угадка,
что ли, Фоминишна?
Фоминишна. Уж и не знаю, как сказать; на словах-то
ты у нас больно прытка, а на деле-то вот и нет
тебя. Просила, просила, не токмо чтобы
что такое, подари хоть платок, валяются у
тебя вороха два без призрения, так все нет, все чужим
да чужим.
Фоминишна. У
тебя все мужчины в глазах-то прыгают.
Да где ж это таки видано,
что мужчина ходит в чепчике? Вдовье дело — как следует назвать?
Фоминишна.
Да что тебе дались эти благородные?
Что в них за особенный скус? Голый на голом,
да и христианства-то никакого нет: ни в баню не ходит, ни пирогов по праздникам не печет; а ведь хошь и замужем будешь, а надоест
тебе соус-то с подливкой.
Устинья Наумовна.
Что говорить, матушка,
что говорить! Ну, уж хлопотала, хлопотала я для
тебя, Аграфена Кондратьевна, гранила, гранила мостовую-то,
да уж и выкопала жениха: ахнете, бралиянтовые,
да и только!
Большов. Знаю я,
что ты любишь — все вы нас любите; только путного от вас ничего не добьешься. Вот я теперь маюсь, маюсь с делом-то, так измучился, поверишь ли
ты, мнением только этим одним! Уж хоть бы поскорей,
что ли,
да из головы вон.
Большов. Знаю,
что в наших руках;
да сумеешь ли
ты это дело сделать-то? Ведь вы народец тоже! Я уж вас знаю! На словах-то вы прытки, а там и пошел блудить.
Большов. Это точно, поторговаться не мешает: не возьмут по двадцати пяти, так полтину возьмут; а если полтины не возьмут, так за семь гривен обеими руками ухватятся. Все-таки барыш. Там,
что хошь говори, а у меня дочь невеста, хоть сейчас из полы в полу
да со двора долой.
Да и самому-то, братец
ты мой, отдохнуть пора; проклажались бы мы, лежа на боку, и торговлю всю эту к черту.
Да вот и Лазарь идет.
Большов. А идет, так и пусть идет. (Помолчав.) А вот
ты бы, Лазарь, когда на досуге баланц для меня сделал, учел бы розничную по панской-то части, ну и остальное,
что там еще. А то торгуем, торгуем, братец, а пользы ни на грош. Али сидельцы,
что ли, грешат, таскают родным
да любовницам; их бы маленечко усовещивал.
Что так, без барыша-то, небо коптить? Аль сноровки не знают? Пора бы, кажется.
Большов.
Да что же
ты толкуешь-то?
Большов.
Да что ж,
что ты весь-то?
Дождешься, пожалуй,
что какой-нибудь свой же брат оберет
тебя дочиста, а там, глядишь, сделает сделку по гривне за рубль,
да и сидит в миллионе и плевать на
тебя не хочет.
Подхалюзин.
Да что ты скажешь-то, чертова перечница!
Подхалюзин.
Да ты, чертенок, говори толком! Зайти,
что ль, хотел?
Фоминишна. Уж пореши
ты ее нужду, Устинья Наумовна! Ишь
ты, девка-то измаялась совсем,
да ведь уж и время, матушка. Молодость-то не бездонный горшок,
да и тот, говорят, опоражнивается. Я уж это по себе знаю. Я по тринадцатому году замуж шла, а ей вот через месяц девятнадцатый годок минет.
Что томить-то ее понапрасну! Другие в ее пору давно уж детей повывели. То-то, мать моя,
что ж ее томить-то!
Устинья Наумовна. Сама все это разумею, серебряная —
да нешто за мной дело стало; у меня женихов-то,
что борзых.
Да ишь
ты, разборчивы они очень с маменькой-то.
Устинья Наумовна.
Да что ты знаешь-то?
Устинья Наумовна.
Да что ты белены
что ль объелся?
Устинья Наумовна.
Да как же мне с женихом-то быть, серебряный? Я его-то уж больно уверила,
что такая Алимпияда Самсоновна красавица,
что настоящий
тебе патрет; и образованная, говорю, и по-французскому, и на разные манеры знает.
Что ж я ему теперь-то скажу?
Устинья Наумовна. Так
ты, яхонтовый, говоришь,
что две тысячи рублей
да шубу соболью?
Устинья Наумовна. А
что ты думаешь,
да и в самом деле! Как надену соболью шубу-то, поприбодрюсь,
да руки-то в боки, так ваша братья, бородастые, рты разинете. Разахаются так,
что пожарной трубой не зальешь; жены-то с ревности вам все носы пооборвут.
Большов (за дверями).
Да что ты, старая карга, с ума,
что ли, сошла?
Большов.
Да ты белены,
что ль, объелась, старая дура!
Большов.
Что ж, деньги заплатить!
Да с
чего же
ты это взял?
Да я лучше всё огнем сожгу, а уж им ни копейки не дам. Перевози товар, продавай векселя; пусть тащут, воруют, кто хочет, а уж я им не плательщик.
Большов.
Да об
чем же
ты плачешь-то?
Большов. Как назад?
Да с
чего это
ты выдумал?
Большов.
Да как же
тебе оставить-то меня! Ведь только и надежды-то теперь,
что ты. Сам я стар, дела подошли тесные. Погоди: может, еще такое дело сделаем,
что ты и не ожидаешь.
Аграфена Кондратьевна.
Чего хочется!
Да ты, Самсон Силыч, очумел,
что ли? Накормлена! Мало ли
что накормлена! По христианскому закону всякого накормить следствует; и чужих призирают, не токмо
что своих, — а ведь это и в люди сказать грех как ни на есть: родная детища!
Большов. Знаем,
что родная,
да чего ж ей еще?
Что ты мне притчи эти растолковываешь? Не в рамку же ее вделать! Понимаем,
что отец.
Аграфена Кондратьевна. Бог создал!
Да сам-то
ты что? Ведь и она, кажется, создания божеская али нет? Не животная какая-нибудь, прости Господи!..
Да спроси у нее что-нибудь.
Липочка.
Да что ж это, Устинья Наумовна?
Да как же это
ты, право!
Устинья Наумовна. Нынче утром была. Вышел как есть в одном шлафорке, а уж употчевал — можно чести приписать. И кофию велел, и ромку-то, а уж сухарей навалил — видимо-невидимо. Кушайте, говорит, Устинья Наумовна! Я было об деле-то, знаешь ли — надо, мол, чем-нибудь порешить;
ты, говорю, нынче хотел ехать обзнакомиться-то: а он мне на это ничего путного не сказал. Вот, говорит, подумамши
да посоветамшись, а сам только
что опояску поддергивает.
Аграфена Кондратьевна.
Да, найдешь, на печи-то сидя;
ты уж и забыл, кажется,
что у
тебя дочь-то есть.
Устинья Наумовна. С
чего это
ты взяла? Откуда нашел на
тебя эдакой каприз? Разве я хулю твое платье?
Чем не платье — и всякий скажет,
что платье.
Да тебе-то оно не годится; по красоте-то твоей совсем не такое надобно, — исчезни душа, коли лгу. Для
тебя золотого мало: подавай нам шитое жемчугом. Вот и улыбнулась, изумрудная! Я ведь знаю,
что говорю!
Аграфена Кондратьевна. Целуй, батюшка, обе чистые. Ах
ты, дитятко,
да как же это давеча-то так? а? Ей-богу!
Что ж это такое? А уж я и не знала, как это дело и рассудить-то. Ах, ненаглядная
ты моя!
Подхалюзин. То-то, дурак! Вот
ты теперь и смотри на нас! (Ходит по комнате.) Так-то-с, Алимпияда Самсоновна! А вы хотели за офицера идти-с.
Чем же мы не молодцы? Вот сертучок новенький взяли
да и надели.
Устинья Наумовна.
Да, соболий!
Что ты смеешься-то,
что горло-то пялишь!
Большов.
Да что: на сделку согласны.
Что, говорят, тянуть-то, — еще возьмешь ли, нет ли, а
ты что-нибудь чистыми дай,
да и Бог с
тобой.
Большов.
Да что ты мне толкуешь-то: я и сам знаю,
что много,
да как же быть-то? Потомят года полтора в яме-то,
да каждую неделю будут с солдатом по улицам водить, а еще, того гляди, в острог переместят: так рад будешь и полтину дать. От одного страма-то не знаешь куда спрятаться.
Большов.
Что ты, Лазарь,
что ты!
Да куда ж
ты деньги-то дел?
Лазарь!
да ты вспомни то, ведь я
тебе все отдал, все дочиста; вот
что себе оставил, видишь!
Большов. Чувствуешь
ты!
Ты бы должен все отдать, как я, в одной рубашке остаться, только бы своего благодетеля выручить.
Да не прошу я этого, не надо мне;
ты заплати за меня только,
что теперь следует.
Большов. Уж
ты скажи, дочка: ступай, мол,
ты, старый черт, в яму!
Да, в яму! В острог его, старого дурака. И за дело! — Не гонись за большим, будь доволен тем,
что есть. А за большим погонишься, и последнее отнимут, оберут
тебя дочиста. И придется
тебе бежать на Каменный мост
да бросаться в Москву-реку.
Да и оттедова
тебя за язык вытянут
да в острог посадят.
Большов.
Да что кончать-то? Уж я вижу,
что дело-то кончено. Сама себя раба бьет, коли не чисто жнет!
Ты уж не плати за меня ничего: пусть
что хотят, то и делают. Прощайте, пора мне!
Подхалюзин. Об
чем рассказывать-то, купоросная душа!
Да кто
тебе поверит-то еще?
Рисположенский. Кто поверит? Кто поверит? А вот увидишь! А вот увидишь! Батюшки мои,
да что ж мне делать-то? Смерть моя! Грабит меня, разбойник, грабит! Нет,
ты погоди!
Ты увидишь! Грабить не приказано!
Неточные совпадения
Аммос Федорович. Вот
тебе на! (Вслух).Господа, я думаю,
что письмо длинно.
Да и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Городничий (с неудовольствием).А, не до слов теперь! Знаете ли,
что тот самый чиновник, которому вы жаловались, теперь женится на моей дочери?
Что? а?
что теперь скажете? Теперь я вас… у!.. обманываете народ… Сделаешь подряд с казною, на сто тысяч надуешь ее, поставивши гнилого сукна,
да потом пожертвуешь двадцать аршин,
да и давай
тебе еще награду за это?
Да если б знали, так бы
тебе… И брюхо сует вперед: он купец; его не тронь. «Мы, говорит, и дворянам не уступим».
Да дворянин… ах
ты, рожа!
Хлестаков.
Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «О
ты,
что в горести напрасно на бога ропщешь, человек!..» Ну и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю мою любовь, которая от вашего взгляда… (Придвигая стул.)
— дворянин учится наукам: его хоть и секут в школе,
да за дело, чтоб он знал полезное. А
ты что? — начинаешь плутнями,
тебя хозяин бьет за то,
что не умеешь обманывать. Еще мальчишка, «Отче наша» не знаешь, а уж обмериваешь; а как разопрет
тебе брюхо
да набьешь себе карман, так и заважничал! Фу-ты, какая невидаль! Оттого,
что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так оттого и важничаешь?
Да я плевать на твою голову и на твою важность!
Городничий. И не рад,
что напоил. Ну
что, если хоть одна половина из того,
что он говорил, правда? (Задумывается.)
Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу:
что на сердце, то и на языке. Конечно, прилгнул немного;
да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право,
чем больше думаешь… черт его знает, не знаешь,
что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или
тебя хотят повесить.