Наблюдатель. Нет, не все равно; деньги разные бывают. Прежде покутить любо было. Прежде деньги были веселые, хорошие такие, барские. Где, бывало, кутят, где бросают деньги, туда иди смело.
Так и знаешь, что компания хорошая, люди честные, доверчивые, великодушные, бесхитростные, как птицы небесные, которые ни сеют, ни жнут, ни в житницы не собирают.
Неточные совпадения
Сколько в миллионе денег, я
и сама не
знаю, а говорю
так, потому что это слово в моду пошло.
Михевна. Какое писанье! когда ему! Он
и дома-то не живет.
И занавески ему на окна переменит,
и мебель всю заново. А уж это посуда, белье
и что прочее,
так он
и не
знает, как у него все новое является, — ему-то все кажется, что все то же. Да чего уж, до самой малости: чай с сахаром,
и то от нас туда идет.
Михевна. Наша слабость
такая, женская. Разумеется, по надежде говоришь, что ничего из этого дурного не выдет. А кто же вас
знает: в чужую душу не влезешь, может, вы с каким умыслом выспрашиваете. Да вот она
и сама, а я уж по хозяйству пойду. (Уходит.)
Юлия. Да я
и не разоряюсь,
и не думала разоряться: он сам богат. А все ж
таки, чем-нибудь привязать нужно. Живу я, тетенька, в глуши, веду жизнь скромную, следить за ним не могу: где он бывает, что делает… Иной раз дня три, четыре не едет, чего не передумаешь; рада бог
знает что отдать, только бы увидать-то.
Глафира Фирсовна. Чем привязать, не
знаешь? А ворожба-то на что! Чего другого, а этого добра в Москве не занимать стать.
Такие снадобья
знают, испробованные. Я дамы четыре
знаю, которые этим мастерством занимаются. Вон Манефа говорит: «Я своим словом на краю света, в Америке, достану
и там на человека тоску да сухоту нагоню. Давай двадцать пять рублей в руки, из Америки ворочу». Вот ты бы съездила.
Глафира Фирсовна. Я
так, на счастье говорю, не пугайся: мои миллионы маленькие. А только много, очень много, страсть сколько деньжищев! Чужая душа — потемки: кто
знает, кому он деньги-то оставит. Вот все родные-то перед ним
и раболепствуют.
И тебе тоже его огорчать-то бы не надо.
Юлия. Не
знаю, едва ли. Но как просить у него? Сказать ему, что я солгала, что у меня капиталу уж нет?
Так ведь надо объяснить, куда он делся. Придется выслушивать разные упреки
и сожаления, а может быть,
и неучтивый презрительный отказ. Сколько стыда, унижения перенесешь! Ведь это пытка!
И я его
знаю, года три назад он в одном знакомом доме сватался,
так я у него даже на квартире бывала.
Наблюдатель.
Так и отберут, как отбирают: руками. Вы науку «политическую экономию»
знаете?
Лавр Мироныч. Да, посмотрим еще! Ты всю жизнь за счет должников
и обедаешь
и ужинаешь,
так навострился, вкус
знаешь. (Рассматривает книжку.)
Юлия.
И, мать моя, неловко, не годится. Да что на
такое дело жалеть! Я
и платье новое закажу. Я
знаешь, что думаю? Сделать себе убор из незабудок.
Глафира Фирсовна. Ах, боже мой, какую надобность!.. Вы, Флор Федулыч, стало быть, женской натуры не
знаете. Поди-ко, утерпи!
Так тебя
и подмывает, да чтоб первой, чтоб кто другой не перебил.
Юлия. Да ступайте, кто вас держит… Погодите… Надо же мне
знать… Совсем, что ли, он хочет меня бросить?
Так вы бы
и говорили! Да
и как еще он смеет это сделать? Как смеет?
Дульчин.
И я человек понимающий, Глафира Фирсовна: я
знаю, что душа дороже денег. Я
такую душу нашел, не беспокойтесь.
Дульчин (схватясь за голову). Были в моей жизни минуты, когда я был гадок сам себе, но
такого отчаяния,
такого аду я еще не испытывал;
знал я за собой слабости, проступки, оплакивал их, хоть
и без пользы… а уж это ведь преступление! Ведь я… ведь я — убийца! (Останавливается перед портретом Юлии.)
Неточные совпадения
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь
и злость. //
Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает //
И сам не
знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Я
знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо
и с трудом, // Его
так мило искажали, //
И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. //
И так уж тягостны они. // Я
знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…
«Не спится, няня: здесь
так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что
знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем
таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. //
И что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я
знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас
и в наших именах // (Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье не пристало, //
И нам досталось от него // Жеманство, — больше ничего.