Неточные совпадения
Круглова. Да
и кажется… Господи-то меня сохрани! Видела я, дочка, видела эту приятность-то.
И теперь еще, как вспомню, так по ночам вздрагиваю. А как приснится, бывало, поначалу-то, твой покойный отец, так меня сколько раз в истерику ударяло. Веришь ты, как я зла на них, на этих самодуров проклятых!
И отец-то у меня был такой,
и муж-то у меня был еще хуже,
и приятели-то его
все такие же;
всю жизнь-то они из меня вымотали. Да, кажется, приведись
только мне, так я б одному за
всех выместила.
Ипполит. Оно точно, что стыдно; конечно, что невежество с моей стороны, а
только ежели утерпеть нет никакой возможности… Хоша я человек теперича не вполне, потому как живу людях
и во
всем зависим, но при
всем том, ежели я вам сколько-нибудь не противен, я вашей маменьке во
всем могу открыться как должно.
Ахов. Да ты
только рассуди, как ему с хозяином в одной комнате? Может, я
и разговорюсь у вас; может, пошутить с вами захочу; а он, рот разиня, слушать станет? Он в жизни от меня, кроме приказу да брани, ничего не слыхивал. Какой же у него страх будет после этого? Онскажет, наш хозяин-то такие же глупости говорит, как
и все прочие люди. А он знать этого не должен.
Ахов. Ты богатого человека, коли он до тебя милостив, блюди пуще ока своего. Потому, ты своего достатка не имеешь; нужда али что, к кому тебе кинуться? А второе: разве ты знаешь, разве тебе чужая душа открыта, за что богатый человек к тебе милостив? Может, он так
только себе отвагу дает, а может, сурьёз! Потому что для нашего брата, ежели что захотелось, дорогого нет; а у вас, нищей братии, ничего заветного нет;
все продажное.
И вдруг из гроша рубль. Поняла?
Круглова. Что видеть-то? Я
и не то видала. Чмокнуть-то губами невелико дело! Хошь бы тебя она теперь! Это что!
Все равно что горшок об горшок; сколько ни бей, а масла небудет. А то есть дело, которое совсем другого рода; тогда уж мать смотри
только.
На фабрике-то у нас елехтор немец, Вандер,
и такой-то злой пить, что, кажется, как
только утроба человеческая помещает;
и что ни пьет,
все ему ничего,
только что еще лучше,
все он цветней да глазастей становится.
Ипполит. Даже очень немногим-с. Вот
и сейчас он в моих руках. (Показывает векселя.)
Всему только делу остановка, что у меня совести довольно достаточно.
Ахов. Да чем вам гордиться-то! Богатый человек, ну, гордись, превозносись собой; а твое дело, Федосевна,
только кланяйся.
Всем кланяйся
и за
все кланяйся, что-нибудь
и выкланяешь, да
и глядеть-то на тебя всякому приятнее.
Ахов. Какой для тебя закон писан, дурак? Кому нужно для вас, для дряни, законы писать? Какие такие у тебя права, коли ты мальчишка,
и вся цена тебе грош? Уж очень много вы о себе думать стали! Написаны законы, а вы думаете это про вас. Мелко плаваете, чтобы для вас законы писать. Вот покажут тебе законы! Для вас закон — одна воля хозяйская, а особенно когда ты сродственник. Ты поговорить пришел, милый? Ну, говори, говори, я слушаю;
только не пеняй потом, коли солоно придется. Что тебе надо?
Ипполит. Чем вы меня, дяденька, испугать можете, коли я сам своей жизни не рад. Умерла моя надежда,
и скончалася любовь — значит,
всему конец. Ха-ха-ха! Я теперича жизнь свою жертвую, чтобы
только люди знали, сколь вы тиран для своих родных.
Ахов. Оно
и видно, что ты ее знаешь! Была у вас честь да отошла. Делая я вам честь, бывал у вас; так у вас
и в комнатах-то было светлей, оттого
только, что я тут. Была бы вам честь, кабы дочь твоя купчихой Аховой называлась. Вот это честь! Я брошу вас,
и опять в потемках жить будете. А то честь! Да вам
всю жизнь не узнать, в чем она
и ходит-то.
— Солдату из охраны руку прострелили,
только и всего, — сказал кондуктор. Он все улыбался, его бритое солдатское лицо как будто таяло на огне свечи. — Я одного видел, — поезд остановился, я спрыгнул на путь, а он идет, в шляпе. Что такое? А он кричит: «Гаси фонарь, застрелю», и — бац в фонарь! Ну, тут я упал…
Неточные совпадения
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не
только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, //
И тесноту,
и блеск,
и радость, //
И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки;
только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню,
и во сне // Они тревожат сердце мне.
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал
только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. //
Всё ярко,
всё бело кругом.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах,
и, кажется,
всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки
и балыки, — это
все было со стороны рыбного ряда.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою,
и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях
и давно лезла оттуда подкладка, за что
и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад
и Чистилище провожает автора до Рая.]
и провел их в комнату присутствия, где стояли одни
только широкие кресла
и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во
всех присутственных местах.]
и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.