Неточные совпадения
Аксюша (зажимая ему рот).
Да полно
ты, полно! Ведь знаешь,
что этому не бывать,
что ж прибираешь-то?
Несчастливцев.
Да, так-то хорошо,
что…
Да что с
тобой толковать!
Что ты понимаешь! В последний раз в Лебедяни играл я Велизария, сам Николай Хрисанфыч Рыбаков смотрел. Кончил я последнюю сцену, выхожу за кулисы, Николай Рыбаков тут. Положил он мне так руку на плечо… (С силою опускает руку на плечо Счастливцеву.)
Несчастливцев.
Да понимаешь ли
ты,
что такое драматическая актриса? Знаешь ли
ты, Аркашка, какую актрису мне нужно? Душа мне, братец, нужна, жизнь, огонь.
Гурмыжская. Ах, как это смешно!
Да за
что же мне рассердиться на
тебя? Бедный,
ты меня боишься?
Несчастливцев. Ну, Аркадий, тетушка моя женщина почтенная, строгая; я не хочу, братец, чтоб она знала,
что я актер,
да еще провинциальный. (Грозит пальцем.) Смотри, не проговорись; я Геннадий Демьяныч Гурмыжский, капитан в отставке или майор, уж как
тебе угодно будет; одним словом, я барин, а
ты мой лакей.
Несчастливцев.
Ты не подумай, братец,
что я гнушаюсь своим званием. А неловко, братец; дом такой: тишина, смирение. А ведь мы с
тобой почти черти, немного лучше. Сам знаешь: скоморох попу не товарищ. Только
ты насчет ссоры или драки, ну, и насчет чужого поостерегись, Аркаша! Хоть
тебе и трудно будет, а постарайся, братец, вести себя как следует порядочному лакею. Вот, во-первых, сними, братец, картуз
да отойди к стороне, кто-то идет.
Несчастливцев.
Да на
что тебе моя любовь?
Что в ней, братец, толку?
Несчастливцев.
Чему же
ты, братец, смеешься?
Да ты куришь или нет?
Несчастливцев. А вот я
тебе покажу,
что можно.
Что мне за дело до документов, я не подьячий.
Да отстань
ты от меня, мне теперь, братец, не до
тебя.
Восмибратов. Нет уж, барин,
ты что хочешь говори, а чести не трошь; судиться буду. Как так у меня чести нет? Коли я свои документы оправдываю — вот моя и честь.
Да про меня спроси на сто верст, все
тебе то же скажут. Мало
тебе, я сам про себя скажу,
что я — честный человек. Уж насчет там
чего другого я не хвалюсь, а насчет чести я вот
что скажу, барин: я не человек, я — правило.
Аксюша. Ай,
что ты! Страшно,
да и стыд-то какой!
Петр. А ведь кто его знает! На грех мастера нет. Он с виду-то барин добрый.
Да ты поскорей, завтра же
чем свет; а в полдень мы с тятенькой придем,
ты мне скажешь.
Аксюша. Я не могу
тебе сказать с
чего, я неученая. А пусто, вот и все. По-своему я так думаю,
что с детства меня грызет горе
да тоска; вот, должно быть, подле сердца-то у меня и выело, вот и пусто.
Да все я одна; у другой мать есть, бабушка, ну хоть нянька или подруга; все-таки есть с кем слово сказать о жизни своей, а мне не с кем, — вот у меня все и копится. Плакать я не плачу, слез у меня нет, и тоски большой нет, а вот, говорю я
тебе, пусто тут, у сердца. А в голове все дума. Думаю, думаю.
Аксюша.
Да вот
что, милый
ты мой, все меня в воду тянет.
Петр.
Да с
чего ж это с
тобой грех такой?
Аксюша. Ах, милый мой!
Да я-то про
что ж говорю? Все про то же.
Что жить-то так можно,
да только не стоит. И как это случилось со мной, не понимаю! Ведь уж мне не шестнадцать лет!
Да и тогда я с рассудком была, а тут вдруг… Нужда
да неволя уж очень душу сушили, ну и захотелось душе-то хоть немножко поиграть, хоть маленький праздничек себе дать. Вот, дурачок
ты мой, сколько я из-за
тебя горя терплю. (Обнимает его.)
Петр. Нет, уж
ты лучше подожди; хоть немного,
да поживем в свою волю.
Да что загодя и думать-то! Еще вот
что твой братец скажет?
Гурмыжская.
Да тебе-то
что ж за дело! Я люблю природу, а
ты, может быть, не любишь?
Буланов. Да-с… Я и сам думал,
да не смел-с. Давно бы вы-с… а то
что я здесь так сколько времени… Вот так-то лучше, Раисынька! Давно бы
ты… (Обнимает Гурмыжскую и хочет поцеловать.)
Гурмыжская. Не лишнее, мой друг:
ты еще так молод,
что за себя отвечать не можешь,
да и я не могу вполне на
тебя надеяться.
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
И вот ввели в семью чужую… //
Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! //
Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с
тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж?
ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «
Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
