Часть Нижнего посада, близ Кремля; направо и налево деревянные лавки, на заднем плане деревянный гостиный двор, за ним видна гора и стены Кремля; налево, в заднем углу на пригорке, башня и ворота в Кремль, направо продолжение Нижнего посада. Вдоль лавок деревянные мостки с навесом для пешеходов, у растворов скамьи и раздвижные стулья.
А знаешь что? Ведь Нижний — ключ всей Волги; за него бы Король Жигмонт иль Владислав-царевич Нам дорогую цену заплатили, Кабы привесть к присяге. Мне — боярство Иль в думные, тебя — в Москву, в дьяки, В любой приказ.
Его цепями, голодом томят, А он предателей Москвы бесстрашно, Как Божий гром, проклятием громит. Теперь лететь бы к матушке Москве! Подняться нечем. Спросим воеводу, Подумаем с ним вместе, а покуда Сберемтеся всем Нижним панихиду Соборную отслужим, будем плакать, Молиться будем, плакать и молиться. С Нижнего посада выходит Колзаков и трое стрельцов.
Заметно мне, что в Нижнем что-то зреет. Все замолчало, как постом великим; На всем какое-то говенье видно; Бледнеют лица, а глаза сияют. Но что же может сделать этот люд? Пойти к Москве нестройною оравой И умирать иль разбегаться розно От польских латников. Пускай идут, Попробуют, а нам просторней будет. А если здесь не тяга, я в Казань; Там Никанор Шульгин — большой приятель. Да что ж он держит моего холопа, Павлушку!
Вот ты увидишь, Что этот день начало избавленья. Народ проснулся. Даром так не плачут. Поверь ты мне: заря освобожденья Здесь, в Нижнем, занялась на всю Россию.
Душа моя открыта перед Богом, Я рад служить, рад душу положить! Я к делу земскому рожден. Я вырос На площади, между народных сходок. Я рано плакал о народном горе, И, не по летам, тяжесть земской службы Я на плечах носил своей охотой. Теперь зовут меня, а я нейду; И не пойду служить, пока весь Нижний В моих руках не будет поголовно Со всем народом и со всем добром.
Я здесь умру. Попа теперь не сыщешь. Я во грехах своих покаюсь вам. Грехи мои великие: я бражник! И умереть я чаял за гульбой. Но спас меня Господь от смерти грешной. Великое Кузьма затеял дело, Я дал ему последний крест с себя; Пошел за ним, московский Кремль увидел, С врагами бился так же, как другие, И умираю за святую Русь. Скажите всем, как будете вы в Нижнем, Чтобы меня, как знают, помянули — Молитвою, винцом иль добрым словом.
На время, Не ужился с Кузьмой, — мы нравом разны, От грубости его я убежал. У вас за малость попадешь в застенок, А я висеть на дыбе не люблю. В Казани был у Шульгина, там лучше, Простей живут. Недавно был и в Нижнем Не надолго. Вот в таборы попал, В подьячих я у князя Трубецкого.
Уж только б мне до Нижнего добраться Привел Господь да увидать ее. Припомню ей, как я ее увидел, Как полюбил, спознал тоску-злодейку! Как я за ней по улицам широким, По мелким переулочкам ходил, Чтоб только в очи заглянуть украдкой! Припомню, как сидели, говорили Мы в липовом покойчике ее. Припомню, как сулила, обещала Любить меня и быть моей женой. Как только время даром протянула, Как провела меня — и обманула! Припомню все! Суди ее Господь!
Предложения из русской классики со словом «нижний»
Гаев. А ты знаешь, Люба, сколько этому шкафу лет? Неделю назад я выдвинул нижний ящик, гляжу, а там выжжены цифры. Шкаф сделан ровно сто лет тому назад. Каково? А? Можно было бы юбилей отпраздновать. Предмет неодушевленный, а все-таки, как-никак, книжный шкаф.
Окна нижнего этажа были заключены в высоко выдавшиеся гранитные карнизы; верхний этаж состоял весь из небольших арок, образовавших галерею; между ними видны были решетки с гербами.
В середине верхняя губа энергически опускалась на крепкую нижнюю острым клином, и в углах образовывалось постоянно что-то в роде двух улыбок, по одной с каждой стороны; и всё вместе, а особенно в соединении с твердым, наглым, умным взглядом, составляло впечатление такое, что нельзя было не заметить этого лица.
Тентетников даже, — уж на что смирный, — и тот, пришедши в департамент, почувствовал, что «как будто его за проступок перевели из верхнего класса в нижний»; а приехавши в деревню, скоро постарался, подобно Онегину и Обломову, раззнакомиться со всеми соседями, которые поспешили с ним познакомиться.
Он еще не был пьян, только голубые глаза его сверкали возбуждением и роскошная борода, падавшая на грудь ему шелковым веером, то и дело шевелилась — его нижняя челюсть дрожала нервной дрожью. Ворот рубахи был расстегнут, на белом лбу блестели мелкие капельки пота, и рука, протянутая ко мне со стаканом пива, тряслась.