по произведению «Козьма Захарьич Минин-Сухорук» (Островский А. Н., 1861) искать по всей классике
Область поиска
«Козьма Захарьич Минин-Сухорук» (Островский А. Н., 1861) по всей классике
Его цепями, голодом томят, А он предателей Москвы бесстрашно, Как Божий гром, проклятием громит. Теперь лететь бы к матушке Москве! Подняться нечем. Спросим воеводу, Подумаем с ним вместе, а покуда Сберемтеся всем Нижним панихиду Соборную отслужим, будем плакать, Молиться будем, плакать и молиться. С Нижнего посада выходит Колзаков и трое стрельцов.
Что же их бояться? Подумают — горда. Греха-то больше; А пусть болтают да смеются вдоволь, Побалагурим, да и разойдемся, Вот и беда и горе: обещала Вдовой остаться, Божьей сиротой. А отказать боюсь: Кузьма Захарьич Рассердится, и Алексей Михайлыч Во гнев взойдет и будет злобу мыслить, И выйдет только грех один. Уж лучше Скажи ему, что я душевно рада, Пусть думает, что я его невеста, Хоть обману, да в мире поживем.
Себя забудь и дел своих не делай! Проси у Бога разума и слова, Сухим очам проси источник слез! На улицу, на площадь, на базары, Где есть народ, туда и ты иди! Высокая апостольская доля — Будить от сна своих уснувших братий И Божьим словом зажигать сердца! Когда увидишь, что сердца и народе Затеплятся, как свечи пред иконой, Тогда сбирать казну на помощь ратным! Сбирать людей на выручку Москвы!
Благодарим тебя, Василий княж Андреич, Что ты позволил нам к народу кликнуть И собирать казну на Божье дело! За что бы, кажется, благодарить! Свои мы деньги соберем, положим Свои труды; да ведь другой, пожалуй, И помешал бы нам, а ты велишь. Так уж тебе спасибо и за это!
Тебя Господь своим сподобил чудом; Иди же смело в бой, избранник Божий! И нас возьми! Авось вернется время, Когда царям мы царства покоряли, В незнаемые страны заходили, Край видели земли, перед глазами Земля морским отоком завершалась И выл сердито море-окиян. Довольно бражничать! Теперь есть дело: Точить оружие, в поход сбираться!
Живал себе славен на вольном свету, Пивал, едал сладко, носил хорошо, Золотые одежи богат надевал, Про милость про Божью богат не давал, Про нищую братью богат забывал.
Великую ты правду, [Василь Андреич], говоришь. Я стар, Заматерел в грехах; а Божье слово В час утренней молитвы возвышает Мне душу грешную, и рвутся цепи, К земле гнетущие!
Воля Божья! Пожарского избрали мы всем миром, Ему и править нами. Глас народа — Глас Божий. Выборных людей пошлем. Просить и кланяться, чтоб шел к нам наспех. Теперь, друзья, несите, кто что может, На дело земское, на помощь ратным. Я — Господи, благослови начало — Свои, копленые и трудовые, Все, до последнего рубля, кладу.
И вот, благословясь, я раздавала По храмам Божьим на помин души, И нищей братье по рукам, в раздачу, Убогим, и слепым, и прокаженным, Сиротам и в убогие дома, Колодникам и в тюрьмах заключенным, В обители: и в Киев, и в Ростов, В Москву и Углич, в Суздаль и Владимир, На Бело-озеро, и в Галич, и в Поморье, И в Грецию, и на святую Гору, И не могла раздать.
Не явно ли благословенье Божье! Теперь у нас и войско, и казна, И полководец. Недалеко время, Когда, вооружась и окрылатев, Как непоборные орлы, помчимся. За нас молитвы целого народа, Детей, и жен, и старцев многолетних, И пенье иноков, и клир церковный, Елей лампад, курение кадил! За нас угодники и чудотворцы, И легионы грозных сил небесных, Полк ангелов и Божья благодать!
Ты будешь жив, твоя болезнь не к смерти. Лицо твое светло, и жилы бьются. Кому не жить, тот темен, как земля. Мы все земля, и если наше тело Темнеть начнет, так, значит, в землю хочет. Ты ослабел от ран, и много крови Ты истерял… Произволеньем Божьим Растет трава, названьем «девесил», Недаром ей прозвание такое, В ком силы нет, — прибавит девять сил, Настой ее тебе на пользу будет, Хлебни его! А рану ты завяжешь. Плечо твое уязвлено железом.
Ругают вас и Минина Кузьму. Ограбили народ, наговорили С три короба: «Идем на Божье дело!» — А полгода гуляли в Ярославле И тратили добро мирское даром.
Да, были люди в наше время, Могучее, лихое племя: Богатыри — не вы. Плохая им досталась доля: Не многие вернулись с поля, Когда б на то не божья воля, Не отдали б Москвы!
Через базарную площадь идет полицейский надзиратель Очумелов в новой шинели и с узелком в руке. За ним шагает рыжий городовой с решетом, доверху наполненным конфискованным крыжовником. Кругом тишина… На площади ни души… Открытые двери лавок и кабаков глядят на свет божий уныло, как голодные пасти; около них нет даже нищих.
Все в этом непостижимом для нас мире непременно должно иметь какой-то смысл, какое-то высокое божье намеренье, направленное к тому, чтобы все в этом мире «было хорошо» и что усердное исполнение этого божьего намерения есть всегда наша заслуга перед ним, а посему и радость, гордость.
Человек — не «образ божий», а потомок дикого, хищного зверья. И дивиться нужно не тому, что в человечестве так много этого дикого и хищного, а тому — сколько в нем все-таки самопожертвования, героизма, человеколюбия.