Катерина (подходит к мужу и прижимается к нему). Тиша, голубчик, кабы ты остался, либо взял ты меня с собой, как бы
я тебя любила, как бы я тебя голубила, моего милого! (Ласкает его.)
Неточные совпадения
Катерина. Для
меня, маменька, все одно, что родная мать, что
ты, да и Тихон тоже
тебя любит.
Кабанова.
Ты бы, кажется, могла и помолчать, коли
тебя не спрашивают. Не заступайся, матушка, не обижу, небось! Ведь он
мне тоже сын;
ты этого не забывай! Что
ты выскочила в глазах-то поюлить! Чтобы видели, что ли, как
ты мужа
любишь? Так знаем, знаем, в глазах-то
ты это всем доказываешь.
Кабанова. Ну, полно, перестань, пожалуйста. Может быть,
ты и
любил мать, пока был холостой. До
меня ли
тебе, у
тебя жена молодая.
Кабанова. Ну, как хотите, только
ты смотри, чтобы
мне вас не дожидаться! Знаешь,
я не
люблю этого.
Варвара. Так нешто она виновата! Мать на нее нападает, и
ты тоже. А еще говоришь, что
любишь жену. Скучно
мне глядеть-то на
тебя. (Отворачивается.)
Катерина. Так
ты, стало быть,
любишь меня? (Крепко целует.)
Варвара. За что ж
мне тебя не любить-то!
Катерина. Ну, спасибо
тебе!
Ты милая такая,
я сама
тебя люблю до смерти.
Варвара. Нет, не
любишь. Коли жалко, так не
любишь. Да и не за что, надо правду сказать. И напрасно
ты от
меня скрываешься! Давно уж
я заметила, что
ты любишь одного человека.
Катерина. Не говори
мне про него, сделай милость, не говори!
Я его и знать не хочу!
Я буду мужа
любить. Тиша, голубчик мой, ни на кого
тебя не променяю!
Я и думать-то не хотела, а
ты меня смущаешь.
Катерина. Как же
мне любить-то
тебя, когда
ты такие слова говоришь?
Кабанова.
Ты вот похвалялась, что мужа очень
любишь; вижу
я теперь твою любовь-то. Другая хорошая жена, проводивши мужа-то, часа полтора воет, лежит на крыльце; а
тебе, видно, ничего.
Кабанова. Хитрость-то не великая. Кабы
любила, так бы выучилась. Коли порядком не умеешь,
ты хоть бы пример-то этот сделала; все-таки пристойнее; а то, видно, на словах только. Ну,
я Богу молиться пойду; не мешайте
мне.
Борис.
Я и не знал, что
ты меня любишь.
Катерина. Давно
люблю. Словно на грех
ты к нам приехал. Как увидела
тебя, так уж не своя стала. С первого же раза, кажется, кабы
ты поманил
меня,
я бы и пошла за
тобой; иди
ты хоть на край света,
я бы все шла за
тобой и не оглянулась бы.
Кабанов. Нет, постой! Уж на что еще хуже этого. Убить ее за это мало. Вот маменька говорит: ее надо живую в землю закопать, чтоб она казнилась! А
я ее
люблю,
мне ее жаль пальцем тронуть. Побил немножко, да и то маменька приказала. Жаль
мне смотреть-то на нее, пойми
ты это, Кулигин. Маменька ее поедом ест, а она, как тень какая, ходит, безответная. Только плачет да тает, как воск. Вот
я и убиваюсь, глядя на нее.
— Послушай, милая, добрая Бэла, — продолжал Печорин, — ты видишь, как
я тебя люблю; я все готов отдать, чтобы тебя развеселить: я хочу, чтоб ты была счастлива; а если ты снова будешь грустить, то я умру.
«Друг мой, — сказал бы я ей, —
я тебя люблю, но еще сверх того желаю, чтобы ты меня уважала, — вот!» Так ли, так ли я говорю?..
— У тебя молодые, крепкие силы, и ты любишь ясно, покойно, а я… но ты знаешь, как
я тебя люблю! — сказал он, сползая на пол и целуя ее руки.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь
ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: //
Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас
я забывал // И жажду славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, // Как на лугах ваш легкий след.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто
любит более
тебя, // Пусть пишет далее
меня».
Поцелуй
меня, душа, смерть
люблю тебя!