Неточные совпадения
Борис. Кабы я один, так бы ничего! Я бы бросил все
да уехал. А то сестру жаль. Он
было и ее выписывал,
да матушкины родные не пустили, написали, что больна. Какова бы ей здесь жизнь
была — и представить страшно.
Борис.
Да ни на каком: «Живи, говорит, у меня, делай, что прикажут, а жалованья, что положу». То
есть через год разочтет, как ему
будет угодно.
Борис. А каково домашним-то
было! После этого две недели все прятались по чердакам
да по чуланам.
Кулигин. Как можно, сударь! Съедят, живого проглотят. Мне уж и так, сударь, за мою болтовню достается;
да не могу, люблю разговор рассыпать! Вот еще про семейную жизнь хотел я вам, сударь, рассказать;
да когда-нибудь в другое время. А тоже
есть, что послушать.
Кабанова. Знаю я, знаю, что вам не по нутру мои слова,
да что ж делать-то, я вам не чужая, у меня об вас сердце болит. Я давно вижу, что вам воли хочется. Ну что ж, дождетесь, поживете и на воле, когда меня не
будет. Вот уж тогда делайте, что хотите, не
будет над вами старших. А может, и меня вспомянете.
Кабанова. Ну
да,
да, так и
есть, размазывай! Уж я вижу, что я вам помеха.
Кабанов. То все приставала: «Женись
да женись, я хоть бы поглядела на тебя, на женатого»! А теперь поедом
ест, проходу не дает — все за тебя.
Потом пойдем с маменькой в церковь, все и странницы — у нас полон дом
был странниц
да богомолок.
Варвара. Вздор все. Очень нужно слушать, что она городит. Она всем так пророчит. Всю жизнь смолоду-то грешила. Спроси-ка, что об ней порасскажут! Вот умирать-то и боится. Чего сама-то боится, тем и других пугает. Даже все мальчишки в городе от нее прячутся, грозит на них палкой
да кричит (передразнивая): «Все гореть в огне
будете!»
Варвара.
Да ведь уж коли чему
быть, так и дома не спрячешься.
Вот еще какие земли
есть! Каких-то, каких-то чудес на свете нет! А мы тут сидим, ничего не знаем. Еще хорошо, что добрые люди
есть; нет-нет
да и услышишь, что на белом свету делается; а то бы так дураками и померли.
Катерина. Такая уж я зародилась горячая! Я еще лет шести
была, не больше, так что сделала! Обидели меня чем-то дома, а дело
было к вечеру, уж темно, я выбежала на Волгу, села в лодку,
да и отпихнула ее от берега. На другое утро уж нашли, верст за десять!
Варвара. Ну, а ведь без этого нельзя; ты вспомни, где ты живешь! У нас весь дом на том держится. И я не обманщица
была,
да выучилась, когда нужно стало. Я вчера гуляла, так его видела, говорила с ним.
Катерина. Не жалеешь ты меня ничего! Говоришь: не думай, а сама напоминаешь. Разве я хочу об нем думать;
да что делать, коли из головы нейдет. Об чем ни задумаю, а он так и стоит перед глазами. И хочу себя переломить,
да не могу никак. Знаешь ли ты, меня нынче ночью опять враг смущал. Ведь я
было из дому ушла.
Варвара. Ты какая-то мудреная, Бог с тобой! А по-моему: делай, что хочешь, только бы шито
да крыто
было.
Катерина. Не хочу я так.
Да и что хорошего! Уж я лучше
буду терпеть, пока терпится.
Катерина. А что мне! Я уйду,
да и
была такова.
Варвара. Ни за что, так, уму-разуму учит. Две недели в дороге
будет, заглазное дело! Сама посуди! У нее сердце все изноет, что он на своей воле гуляет. Вот она ему теперь и надает приказов, один другого грозней,
да потом к образу поведет, побожиться заставит, что все так точно он и сделает, как приказано.
Кабанов.
Да не разлюбил; а с этакой-то неволи от какой хочешь красавицы жены убежишь! Ты подумай то: какой ни на
есть, а я все-таки мужчина, всю-то жизнь вот этак жить, как ты видишь, так убежишь и от жены.
Да как знаю я теперича, что недели две никакой грозы надо мной не
будет, кандалов этих на ногах нет, так до жены ли мне?
А вот что сделаю: я начну работу какую-нибудь по обещанию; пойду в гостиный двор, куплю холста,
да и
буду шить белье, а потом раздам бедным.
Тогда и плачься на себя:
был случай,
да не умела пользоваться.
Кабанова.
Да кому ж там воевать-то? Ведь ты один только там воин-то и
есть.
И не от воров они запираются, а чтоб люди не видали, как они своих домашних
едят поедом
да семью тиранят.
Ты, говорит, смотри в людях меня
да на улице; а до семьи моей тебе дела нет; на это, говорит, у меня
есть замки,
да запоры,
да собаки злые.
Кудряш (входит с гитарой). Нет никого. Что ж это она там! Ну, посидим
да подождем. (Садится на камень.)
Да со скуки песенку
споем. (
Поет.)
Кудряш. Вота!
Есть от чего с ума сходить! Только вы смотрите, себе хлопот не наделайте,
да и ее-то в беду не введите! Положим, хоть у нее муж и дурак,
да свекровь-то больно люта.
2-й. Ну
да, как же! Само собой, что расписано
было. Теперь, ишь ты, все впусте оставлено, развалилось, заросло. После пожару так и не поправляли.
Да ты и пожару-то этого не помнишь, этому лет сорок
будет.
Дико́й.
Да что ты ко мне лезешь со всяким вздором! Может, я с тобой и говорить-то не хочу. Ты должен
был прежде узнать, в расположении я тебя слушать, дурака, или нет. Что я тебе — ровный, что ли? Ишь ты, какое дело нашел важное! Так прямо с рылом-то и лезет разговаривать.
Кулигин.
Да какая же суета, когда опыты
были.
Дико́й. Что ж ты, украдешь, что ли, у кого? Держите его! Этакой фальшивый мужичонка! С этим народом какому надо
быть человеку? Я уж не знаю. (Обращаясь к народу.)
Да вы, проклятые, хоть кого в грех введете! Вот не хотел нынче сердиться, а он, как нарочно, рассердил-таки. Чтоб ему провалиться! (Сердито.) Перестал, что ль, дождик-то?
Борис.
Да, может
быть, пройдет это у нее!
Кабанов.
Да какие ж, маменька, у нее грехи такие могут
быть особенные? Все такие же, как и у всех у нас, а это так уж она от природы боится.
Варвара. Что ты мучаешься-то, в самом деле! Стань к сторонке
да помолись, легче
будет.
Кабанов. Я в Москву ездил, ты знаешь? На дорогу-то маменька читала, читала мне наставления-то, а я как выехал, так загулял. Уж очень рад, что на волю-то вырвался. И всю дорогу
пил, и в Москве все
пил, так это кучу, что нб-поди! Так, чтобы уж на целый год отгуляться. Ни разу про дом-то и не вспомнил.
Да хоть бы и вспомнил-то, так мне бы и в ум не пришло, что тут делается. Слышал?
Кабанов. Ну,
да. Она-то всему и причина. А я за что погибаю, скажи ты мне на милость? Я вот зашел к Дикуму, ну,
выпили; думал — легче
будет; нет, хуже, Кулигин! Уж что жена против меня сделала! Уж хуже нельзя…
Кабанов. Нет, постой! Уж на что еще хуже этого. Убить ее за это мало. Вот маменька говорит: ее надо живую в землю закопать, чтоб она казнилась! А я ее люблю, мне ее жаль пальцем тронуть. Побил немножко,
да и то маменька приказала. Жаль мне смотреть-то на нее, пойми ты это, Кулигин. Маменька ее поедом
ест, а она, как тень какая, ходит, безответная. Только плачет
да тает, как воск. Вот я и убиваюсь, глядя на нее.
Кулигин.
Да уж так, чтобы и под пьяную руку не попрекать! Она бы вам, сударь,
была хорошая жена; гляди — лучше всякой.
Кабанов. Что ж мне, разорваться, что ли! Нет, говорят, своего-то ума. И, значит, живи век чужим. Я вот возьму
да последний-то, какой
есть, пропью; пусть маменька тогда со мной, как с дураком, и нянчится.
Кабанов. Собрался совсем, и лошади уж готовы. Так тоскует, беда! Уж я вижу, что ему проститься хочется. Ну,
да мало ли чего!
Будет с него. Враг ведь он мне, Кулигин! Расказнить его надобно на части, чтобы знал…
Кабанов. Поди-ка поговори с маменькой, что она тебе на это скажет. Так, братец, Кулигин, все наше семейство теперь врозь расшиблось. Не то что родные, а точно вороги друг другу. Варвару маменька точила-точила; а та не стерпела,
да и
была такова — взяла
да и ушла.
Взяли бы
да и бросили меня в Волгу; я бы рада
была. «Казнить-то тебя, говорят, так с тебя грех снимется, а ты живи
да мучайся своим грехом».
Катерина. Ну, прости меня! Не хотела я тебе зла сделать;
да в себе не вольна
была. Что говорила, что делала, себя не помнила.
Катерина. На беду я увидала тебя. Радости видела мало, а горя-то, горя-то что!
Да еще впереди-то сколько! Ну,
да что думать о том, что
будет! Вот я теперь тебя видела, этого они у меня не отымут; а больше мне ничего не надо. Только ведь мне и нужно
было увидать тебя. Вот мне теперь гораздо легче сделалось; точно гора с плеч свалилась. А я все думала, что ты на меня сердишься, проклинаешь меня…
Катерина.
Да нет, все не то я говорю; не то я хотела сказать! Скучно мне
было по тебе, вот что; ну, вот я тебя увидала…
Другой. Где уж жива! Высоко бросилась-то: тут обрыв,
да, должно
быть, на якорь попала, ушиблась, бедная! А точно, ребяты, как живая! Только на виске маленькая ранка, и одна только, как
есть одна, капелька крови.
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё
было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; //
Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, //
Напев Торкватовых октав!
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он
пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё
да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков
был общий глас.