Неточные совпадения
Вася. Ум такой имеет в себе.
Уж каких-каких только прихотей своих он не исполняет! Пушку купил.
Уж чего еще! Ты только скажи! А? Пушку!
Чего еще желать
на свете?
Чего теперь у него нет? Все.
Гаврило. Ну, я-то
уж таковский, а за
что вы
на дочь-то? Никакого ей житья от вас нет. Это даже довольно подло с вашей стороны.
Гаврило. Будешь сердиться от такой-то жизни.
Уж хоть ты-то ее не огорчай! Я бы, кажется,
на твоем месте… Вот скажи она мне: пляши, Гаврило, — я плясать, поди в омут — я в омут. Изволь, мол, моя родная, изволь. Скажи мне, Вася, какой это такой секрет,
что одного парня девушки могут любить, а другого ни за
что на свете?
Силан. Ну, да
уж что! Коли слово знать,
на что лучше… Ты вон и часы… Скажешь, так, спроста.
Силан.
Что ходить-то! Он сам
на крыльцо выйдет. Он целый день
на крыльце сидит, все
на дорогу смотрит. И какой зоркий
на беспашпортных! Хоть сто человек-артель вали, как сейчас воззрится да поманит кого к себе: «А поди-ка сюда, друг любезный!» Так тут и есть. (Почесывает затылок). А то пойти! (Подходит к городническому дому). Аристарх.
Что только за дела у нас в городе! Ну,
уж обыватели! Самоеды! Да и те, чай, обходительнее. Ишь ты, чудное дело какое! Ну-ка! Господи благослови! (Закидывает удочку).
Очень
уж, говорят, видом разителен, так
что нет такого смелого человека, чтоб
на него прямо смотреть!
Вот и третий! Да их тут полон лес! Это
уж, надо быть, самый настоящий! И хмель у меня соскочил. Кричать аль нет! Да
чего кричать! Кроме лешего, никто не откликнется. (Машет рукой
на Аристарха). Наше место свято! (Шепчет). Не действует! Ну, теперь капут.
Как вы смели трогать-то ее своими грязными лапами! Она, как есть, голубка; а вы мало
чем лучше дьяволов. Вот она, шутка-то! И я-то, дурак, тешить вас взялся! Пора мне знать,
что у вас ни одной шутки без обиды не обходится. Первое ваше удовольствие — бедных да беззащитных обижать. (Приносят воды, он льет ей несколько капель
на голову).
Уж эта ли девушка не обижена, а тут вы еще. Дома ее заели совсем; вырвалась она кой-как...
Наркис. Не больно страшно. Ты меня не пугай! Я нынче и не такие страсти видел, да не испугался. Вот тебя бы
на этакую страсть, посмотрел бы я,
что ты заговорила. Тут
на одном такие сапоги были,
что у тебя от одних от сапог-то душа бы в пятки ушла. А
уж какие шляпы! Да всё с перьями. А у одного мешок
на голове, суконный.
Матрена. Да
уж конечно. Должна же я кому-нибудь
на вас плакаться. Кто за меня здесь заступится! По крайности я буду жаловаться родителю,
что вы меня острамили. Как вы были всю жизнь моим злодеем, так
чего же еще мне от вас дожидаться. А
что еще у нас с вами судбище будет большое.
Силан (останавливает). Постой! Куда ты?
Уж это шалишь, теперь
на мост!… Да
что за напасть! И не пущу… И не просись лучше. Ничего в этом хорошего,
уж поверь ты мне.
Параша (отцу). Не отдашь ты меня за него, так мы убежим да обвенчаемся. У него ни гроша, у меня столько же. Это нам не страшно. У нас от дела руки не отвалятся, будем хоть по базарам гнилыми яблоками торговать, а
уж в кабалу ни к кому не попадем! А дороже-то для меня всего: я верно знаю,
что он меня любить будет. Один день я его видела, а
на всю жизнь душу ему поверю.
— Эти у нас луга Святоегорьевскими прозываются, — обратился он ко мне. — А за ними — так Великокняжеские пойдут; других таких лугов по всей Расеи нету…
Уж на что красиво! — Коренник фыркнул и встряхнулся… — Господь с тобою!.. — промолвил Филофей степенно и вполголоса. — На что красиво! — повторил он и вздохнул, а потом протяжно крякнул. — Вот скоро сенокосы начнутся, и что тут этого самого сена нагребут — беда! А в заводях рыбы тоже много. Лещи такие! — прибавил он нараспев. — Одно слово: умирать не надо.
Кабанов. Нет, постой!
Уж на что еще хуже этого. Убить ее за это мало. Вот маменька говорит: ее надо живую в землю закопать, чтоб она казнилась! А я ее люблю, мне ее жаль пальцем тронуть. Побил немножко, да и то маменька приказала. Жаль мне смотреть-то на нее, пойми ты это, Кулигин. Маменька ее поедом ест, а она, как тень какая, ходит, безответная. Только плачет да тает, как воск. Вот я и убиваюсь, глядя на нее.
— Я
уж на что глуп, — сказал он, — а вы еще глупее меня! Разве щука сидит на яйцах? или можно разве вольную реку толокном месить? Нет, не головотяпами следует вам называться, а глуповцами! Не хочу я володеть вами, а ищите вы себе такого князя, какого нет в свете глупее, — и тот будет володеть вами!
— В тесноте, да не в обиде, — сказал певучим голосом улыбающийся Тарас и, как перышко, своими сильными руками поднял свой двухпудовый мешок и перенес его к окну. — Места много, а то и постоять можно, и под лавкой можно.
Уж на что покойно. А то вздорить! — говорил он, сияя добродушием и ласковостью.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране //
Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет,
на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись
на руку щекой.
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит
на Ленского Евгений. // «Ну,
что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет //
На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат
удила, // И полетели как стрела.
И поделом: в разборе строгом, //
На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он
уж был неправ, //
Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там //
Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним
на той неделе зван. —
Так он писал темно и вяло // (
Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да
что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, //
На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся,
уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой
уж час. // Онегин, верно, ждет
уж нас».