Неточные совпадения
Силан. Нет! Где! Он спит по обнаковению. Ночь спит, день спит; заспался совсем, уж никакого понятия нету, ни к чему; под носом у себя
не видит. Спросонков-то, что наяву с ним было, что во сне видит,
все это вместе путает; и разговор станет у него
не явственный, только мычит; ну, а потом обойдется, ничего.
Силан. Ну да, как же! Испугался! С меня взять нечего. Я свое дело делаю, я
всю ночь хожу, опять же собаки… Я хоть к присяге.
Не токма что вор, муха-то
не пролетит, кажется. У тебя где были деньги-то?
Курослепов. После. Ты у меня… (Грозит). Слушай! Я, брат, ведь нужды нет, что ты дядя. А у меня, чтоб
всё, двери, замки, чтоб
все цело! Пуще глазу, как зеницу ока, береги. Мне из-за вас
не разориться.
Вася. Недосужно было. Ну, Гаврик, какие я чудеса видел, так, кажется,
всю жизнь
не увидишь!
Вася. Какие дела!
Все врозь ползет, руки отваливаются. В люди итти
не хочется от этакого-то капиталу; я тоже человек балованый…
Вася. Чудеса! Он теперь на даче живет, в роще своей. И чего-чего только у него нет! Б саду беседок, фонтанов наделал; песельники свои; каждый праздник полковая музыка играет; лодки разные завел и гребцов в бархатные кафтаны нарядил. Сидит
все на балконе без сертука, а медали
все навешаны, и с утра пьет шампанское. Круг дому народ толпится, вес на него удивляются. А когда народ в сад велит пустить, поглядеть
все диковины, и тогда уж в саду дорожки шампанским поливают. Рай, а
не житье!
Вася. Ум такой имеет в себе. Уж каких-каких только прихотей своих он
не исполняет! Пушку купил. Уж чего еще! Ты только скажи! А? Пушку! Чего еще желать на свете? Чего теперь у него нет?
Все.
Вася. Как на что, чудак! По его капиталу необходимая это вещь. Как пьет стакан, сейчас стреляют, пьет другой — стреляют, чтобы
все знали, какая честь ему передо
всеми. Другой умрет, этакой чести
не дождется. Хоть бы денек так пожил.
Вася. Еще барин с ним. Он его из Москвы привез, за сурьезность к себе взял и везде возит с собой для важности. Барин этот ничего
не делает и
все больше молчит, только пьет шампанское. И большое ему жалованье положено за вид только за один, что уж очень необыкновенные усы. Вот тоже этому барину житье, умирать
не надо.
«У тебя, говорит, золотые руки, наживай капиталы от меня!» — «
Не хочу, говорит Листарх, и твой-то капитал
весь несправедливый».
Вася (
не обращая на него внимания). Как разбойники раза два кругом острова объедут, и
все атаман глядит в трубу подзорную, и вдруг закричит
не своим голосом, и сейчас причаливают, и грабить, а хозяин кланяется и
всех потчует.
Наркис (показывая перстень). И супиры тоже можем иметь, что, которые купеческие дети есть, так, может, и
не видывали. А про разбойников про ваших
все узнается, потому прикрывать их
не показано.
Наркис. Вот еще, очень нужно! Мне какое дело! Стану я для тебя голову ломать, как же! Думают-то петухи индейские. Я
весь век прожил
не думавши; а как сейчас что в голову придет, вот и конец.
Матрена. Попутал меня, ох, попутал! Накинула я себе петлю на шею! Вымотал он
всю мою душеньку из бела тела. Ноженьки-то мои с места
не двигаются. Точно меня громом ошарашил! Кабы эту чаду где бревном придавило, кажется бы в Киев сходила по обещанию.
Параша. За что ты надо мной тиранствуешь? У зверя лесного, и у того чувство есть. Много ль у нас воли-то в нашей жизни в девичьей! Много ли времени я сама своя-то? А то ведь я —
все чужая,
все чужая. Молода — так отцу с матерью работница, а выросла да замуж отдали, так мужнина, мужнина раба беспрекословная. Так отдам ли я тебе эту волюшку, дорогую, короткую.
Все,
все отнимите у меня, а воли я
не отдам… На нож пойду за нее!
Силан. Ты кричи шибче! И так почитай
весь город у ворот,
не пожар ли, мол.
Параша. Слышал ты, слышал? Даром я, что ль, перед тобой сердце-то из груди вынимала? Больно ведь мне это, больно!
Не болтаю я пустяков! Какой ты человек? Дрянной ты, что ли? Что слово, что дело — у меня
все одно. Ты меня водишь, ты меня водишь, — а мне смерть видимая. Мука нестерпимая, часу мне терпеть больше нельзя, а ты мне: «Когда бог даст; да в Москву съездить, да долги получить»! Или ты мне
не веришь, или ты дрянь такая на свет родился, что глядеть-то на тебя
не стоит,
не токмо что любить.
Другая и у хороших родителей живет, а
все мне ее жалко что-то; а уж если у дурных, так и говорить нечего; каждый миг у меня за нее сердце болит, как бы ее
не обидел кто.
И начну я по ночам думать, что вот ежели бы я женился, и как бы я стал жену свою беречь, любить, и
все для нее на свете бы делал,
не только что она пожелает, но и даже сверх того, — всячески бы старался для нее удовольствие сделать.
Гаврило. Что тут
не понять?
Все тебе ясно. А вот что горько: что вот с этакой-то я душой, а достанется мне дрянь какая-нибудь, какую и любить-то
не стоит, а все-таки я ее любить буду; а хорошие-то достаются вам, прощалыгам.
Вася. Потому этот твой разговор самый низкий. А ты старайся сказать что-нибудь облагороженное. Меня Параша когда полюбила? Я тебе сейчас скажу. Была вечеринка, только я накануне был выпимши и в это утро с тятенькой побранился и так, знаешь ты,
весь день был
не в себе. Прихожу на вечеринку и сижу молча, ровно как я сердит или расстроен чем. Потом вдруг беру гитару, и так как мне это горько, что я с родителем побранился, и с таким я чувством запел...
Потом бросил гитару и пошел домой. Она мне после говорила: «Так ты мне
все сердце и прострелил насквозь!» Да и что ж мудреного, потому было во мне геройство. А ты что говоришь? Какие-то плачевные слова и совсем неинтересно ничего. Погоди, я тебя как-нибудь обучу, как надо с ихней сестрой разговаривать и в каком духе быть. А ты это что? Это одна канитель. Теперь как бы мне выбраться! Мимо Силана итти
не рука, махну опять через забор. Прощай! (Идет к забору).
Градобоев. Ну, как тебе это растолковать? Ну,
все одно олифа. И сейчас у него кураж; тут уж ему
не попадайся, зубами загрызет. Так наши и здесь сноровку нашли. Как они повалят из крепости кучей, загалдят по-своему, наши сейчас отступать, отступать,
все их заманивают дальше, чтоб у них кураж-то вышел; как отведут их далеко, дух-то этот храбрый
весь у них вылетит, тут уж казаки заезжают с боков, да так их косяками и отхватывают. Уж тут его руками бери, сейчас аман кричит.
Матрена. Что ты ко мне пристал,
не я тебя крестила! Нешто я виновата, что тебе таких имен надавали! Как ни выворачивай язык-то,
все тот же скорпион выдет.
Курослепов.
Не связывайся ты с ней! Я уж с ней давно ни об чем
не разговариваю, очень давно; потому нет моей никакой возможности. Разговору у меня с ней нет, окромя: подай, прими, поди вон — вот и
все.
Силан. Ни один
не уйдет,
все тут. Подержите, братцы. Где тут у меня веревка была? (Лезет в сапог).
Матрена. Пуще
все:о
не режьте вы меня и
не троньте моего тела белого!
Градобоев.
Не бойся!
Все при тебе останутся, садись!
Вася. Да помилуйте, я собственно побывать зашел, а известное дело — прячешься от Павлина Павлиныча, так как у них обнаковение
все за волосы больше… А что я с малолетства к воровству никакой охоты… Кажется, даже малость какую, да ежели чужая, так мне и
не надо.
Курослепов. Ну, ищи! Найдешь, ты будешь прав, а я виноват. А мы вот сдадим его в некруты за общество, они же теперь с отцом расстроились, значит, он так шатается,
не при деле — вот и
весь конец. На той же неделе сдадим, а покуда пусть посидит в арестантской за подозрение!
Гаврило. Сбери, брат, сделай милость, добра-то немного,
все в узел; а у меня руки
не действуют. Гитару-то
не забудь. Я тут на столбушке посижу.
Гаврило. Куда она? Что с ней? Бедная она, бедная. Вот и с отцом, с матерью живет, а сирота сиротой!
Все сама об своей головушке думает. Никто в ее сиротское, девичье горе
не войдет. Уж ее ль
не любить-то. Ох, как мне грудь-то больно, слезы-то мне горло давят. (Плачет).
Аристарх (
не замечая Силана). Ишь хитрит, ишь лукавит. Погоди ж ты, я тебя перехитрю. (Вынимает удочку и поправляет). Ты хитра, а я хитрей тебя; рыба хитра, а человек премудр, божьим произволением… (Закидывает удочку). Человеку такая хитрость дана, что он надо
всеми, иже на земле и под землею и в водах… Поди сюда! (Тащит удочку). Что? Попалась? (Снимает рыбу с крючка и сажает в садок).
Аристарх. Ну,
не так, чтоб; зато уж хороший.
Всех рассудит: и судей и судимых, и тех, которые неправый суд давали, и тех, которые никакого
не давали.
Гаврило. Нет, крестная посылала сказать, что, мол, ушли на богомолье, чтоб
не искали. Да кому плакать-то о ней? Мачеха, поди, рада, а отцу
все равно, потому, он стал совсем без понятия. Мне зажитых
не отдает, полтораста рублев.
Градобоев. С ума я сойду с этим делом проклятым;
всю ночь нынче
не спал. Точно гвоздь мне в голову засел. А уж доберусь. (Силану). Говори хоть ты толком, чучело!
Силан. Хоть и в острог,
все то же будет. Так вот же тебе… (Решительно). Знать
не знаю… что меня, старика, пужать выдумал!
Все равно, ведь уж мне в девках
не оставаться.
Параша. Ничего, Вася, ничего! Ты
не плачь! (Обнимает его). Я из дому ушла совсем, я уж с тобой теперь
всю жизнь; как ты будешь жить, так и я.
Аристарх. Вот что, братец ты мой, поди-ка ты сюда. (Отводит Хлынова на авансцену). Если ты хочешь быть таким купцом, чтобы
все на тебя ахали, ты перестань шампанским песок-то поливать! Ничего
не вырастет.
Xлынов. Никакого я в тебе, братец, ума
не вижу. Какая мне может быть честь перед другими, если я его выкуплю!
Все эти твои слова ни к чему. А
все дело состоит: так как Васька на бубне даже очень хорошо стал понимать, и мне чрез это самое от него утешение, значит, я сам в одну минуту это дело кончаю. Потому, если кто мне по нраву, тех трогать
не смей.
Хлынов. Тебе сказано, знай свое место! На задний стол к музыкантам! И
все твои нравоучения так и останутся при тебе,
не оченно-то нам интересно.
Градобоев. Нет, стара штука.
Всего вина у тебя
не выпьешь. Пейте сами.
Курослепов. Ты упрям, а я тебя упрямее. Зарежь, так
не стану. Я тебе удовольствие сделал, и будет. И то уж сны какие стали сниться! Господи! Звери
всё, да хоботы,
всё тебя хватают, да ловят, да небо валится… Прощайте! Ну вас! (Идет).
Аристарх. Да само собою; нечто я стану зря. Ты слушай, безобразный, что дальше-то будет! Вот я сейчас поеду и куплю у него
все костюмы. А вечером
всех людей нарядим разбойниками; шляпы у него есть такие большие, с перьями. Разбойники у нас будут
не русские, а такие, как на театрах, кто их знает, какие они,
не умею тебе сказать. Чего
не знаю, так
не знаю. И сами нарядимся: я пустынником…
Вася. Да
все как-то раздумье берет! Иной раз такая мысль придет:
не лучше ль в солдаты! Да кабы
не так трудно, я бы сейчас… потому еройский дух…
Аристарх. Полно! Где уж! Пшеничного ты много ел. Душа-то коротка, так уж что хвастать. Хе, хе, хе! Мелочь ты, лыком шитая!
Всю жизнь крупинками питаешься, никогда тебе целого куска
не видать, а
все бодришься, чтоб
не очень тебя хамом-то ставили.
Все как-то барахтаешься, лезешь куда-то,
не хочется вовсе-то ничком в грязи лежать.
Что ж, я слава богу; мне
все одно, что воду, да другому и воды столько
не одолеть.
Всего четыре версты от дому, а никак
не доеду.
Аристарх. Вот и стой здесь
все! Тут у нас привал будет. Барин, помещик Хлынов, садитесь на скамейку за сараем: там вас с дороги
не видно будет. Корзины в сарай несите.