Неточные совпадения
Надя. Бойки очень. И откуда они все это знают! А потом мы целую зиму жили
в Москве. Видя все это, моя милая, и сама стараешься
себя облагородить. Уж и держишь
себя не так и разговор стараешься иметь особенный.
Надя. Как к чему? А вот барыня обещали меня выдать замуж, так я стараюсь так
себя образовать, чтоб меня никому
не стыдно было взять. Ты знаешь, какие жены у наших чиновников, ну на что это похоже? Я
в десять раз лучше их понимаю жизнь и обращение. У меня теперь только одна и надежда выйти за хорошего человека, чтобы мне быть полной хозяйкой. Посмотри тогда, какой я порядок
в доме заведу; у меня
не хуже будет, чем у дворянки у какой-нибудь!
Потапыч. И какое трогательное поучение делают, когда замуж отдают! Вы, говорят, жили у меня
в богатстве и
в роскоши и ничего
не делали; теперь ты выходишь за бедного, и живи всю жизнь
в бедности, и работай, и свой долг исполняй. И позабудь, говорят, как ты у меня жила, потому что
не для тебя я это делала: я
себя только тешила, а ты
не должна никогда об такой жизни и думать, и всегда ты помни свое ничтожество, и из какого ты звания. И так чувствительно, даже у самих слезки.
Надя. Уж вы очень любопытны. Да нет, нечего на
себя и лгать, ни
в кого я
не влюблена-с.
Что
в том проку-то, что живу я честно, что берегу
себя не только от слова от какого, а и от взгляду-то!
Жду
не дождусь ночи-то! Так, кажется, на крыльях бы к нему полетела. То одно держу
в уме, что недаром я по крайней мере
собой хороша, будет чем вспомнить молодость. (Задумчиво). Думаю
себе: молодой такой да хороший! Еще стою ли я, дура, чтоб он любил-то меня? Заглохнуть бы мне здесь,
в этом захолустье, кабы
не он.
Гавриловна. То-то вот, ты говоришь, примеры-то? Лучше бы она сама хороший пример показывала! А то только и кричит: смотри да смотри за девками! А что за ними смотреть-то? Малолетные они, что ли? У всякого человека свой ум
в голове. Пущай всякий сам о
себе и думает. Смотрят-то только за пятилетними, чтоб они
не сбаловали чего-нибудь. Эка жизнь девичья! Нет-то хуже ее на свете! А
не хотят того рассудить: много ли девка
в жизнь-то радости видит! Ну, много ли? — скажи.
Василиса Перегриновна. Жаль мне вас, благодетельница!
Не дождетесь вы
себе в этой жизни отрады! Вы всем благодеяния рассыпаете, а чем вам платят за это? Мир-то полон разврата.
Василиса Перегриновна. И что же я там увидела, благодетельница! Как меня ноги сдержали, уж я и
не знаю! Лизка бегает по кустам
в развращенном виде, должно быть, любовников своих ищет; ангельчик наш, барин, катается на пруду
в лодке, а Надька, тоже
в развращенном виде, уцепилась ему за шею руками и лобзает его. И как это видно было, что он, по своей непорочности, старается ее оттолкнуть от
себя; а она все хватает его за шею, лобзает и соблазняет.
Ты молчишь, значит, правда. Ну, уж теперь пеняй на
себя. Я разврату
не потворщица и терпеть его
в своем доме
не хочу. Прогнать мне тебя, чтобы ты шлялась везде, я
не могу: это на моей совести останется. Я должна тебя отдать замуж. (Потапычу). Послать
в город и сказать Неглигентову, что я отдаю Надежду за него, и чтобы свадьба была скорее, как можно. (Встает со стула и хочет идти).
Надя. Да что вы хлопочете-то! Ничего ведь вы сделать
не можете: уж оставьте лучше! Вы же теперь скоро уедете
в Петербург; веселитесь
себе; что вам об таких пустяках думать,
себя беспокоить!
Она принимала гостей, ходила между ними, потчевала, но Райский видел, что она, после визита к Вере, была уже
не в себе. Она почти не владела собой, отказывалась от многих блюд, не обернулась, когда Петрушка уронил и разбил тарелки; останавливалась среди разговора на полуслове, пораженная задумчивостью.
Неточные совпадения
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное
не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред
собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, //
Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она
в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я
не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: //
Себя на суд вам отдаю.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их
себе представить // С «Благонамеренным»
в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И
в их устах язык чужой //
Не обратился ли
в родной?
И поделом:
в разборе строгом, // На тайный суд
себя призвав, // Он обвинял
себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится;
в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать
себя //
Не мячиком предрассуждений, //
Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с
собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней
не домчится гимн времен, // Благословение племен.