Неточные совпадения
Кнуров. Ну,
я думаю, не одни женихи платятся, а и вам, например, частое посещение
этого семейства недешево обходится.
Вожеватов. Нет, как-то
я, Мокий Парменыч, в себе
этого совсем не замечаю.
Кнуров. Да, так
это вы приглашаете? Хорошо,
я приеду.
Лариса. Что ж, может быть, и цыганский табор; только в нем было по крайней мере весело. Сумеете ли вы дать
мне что-нибудь лучше
этого табора?
Зачем вы постоянно попрекаете
меня этим табором?
Так умейте
это понять и не приписывайте моего выбора своим достоинствам,
я их еще не вижу.
Лариса. Так
это еще хуже. Надо думать, о чем говоришь. Болтайте с другими, если вам нравится, а со
мной говорите осторожнее. Разве вы не видите, что положение мое очень серьезно? Каждое слово, которое
я сама говорю и которое
я слышу,
я чувствую.
Я сделалась очень чутка и впечатлительна.
Лариса.
Это уж мое дело. Если
я боюсь и не смею осуждать его, так не позволю и вам.
Лариса. С кем вы равняетесь? Возможно ли такое ослепление… Сергей Сергеич…
это идеал мужчины. Вы понимаете, что такое идеал? Быть может,
я ошибаюсь,
я еще молода, не знаю людей; но
это мнение изменить во
мне нельзя, оно умрет со
мною!
Лариса. Вы не ревновать ли? Нет, уж вы
эти глупости оставьте.
Это пошло,
я не переношу
этого,
я вам заранее говорю. Не бойтесь,
я не люблю и не полюблю никого.
Лариса. У
меня нервы расстроены.
Я сейчас с
этой скамейки вниз смотрела, и у
меня закружилась голова. Тут можно очень ушибиться?
Паратов. Нет, со
мной, господа, нельзя,
я строг на
этот счет. Денег у него нет, без моего разрешения давать не велено, а у
меня как попросит, так
я ему в руки французские разговоры, на счастье нашлись у
меня; изволь прежде страницу выучить, без того не дам… Ну и учит сидит. Как старается!
Робинзон. Вот
это в моем вкусе. (Подает руку Вожеватову.) Очень приятно. Вот теперь
я могу тебе позволить обращаться со
мной запросто.
Замуж выходит…
это очень мило с ее стороны; все-таки на душе у
меня немного полегче… и дай ей Бог здоровья и всякого благополучия!
Какие вещи — рублей пятьсот стоят. «Положите, говорит, завтра поутру в ее комнату и не говорите, от кого». А ведь знает, плутишка, что
я не утерплю — скажу.
Я его просила посидеть, не остался; с каким-то иностранцем ездит, город ему показывает. Да ведь шут он, у него не разберешь, нарочно он или вправду. «Надо, говорит,
этому иностранцу все замечательные трактирные заведения показать!» Хотел к нам привезти
этого иностранца. (Взглянув в окно.) А вот и Мокий Парменыч! Не выходи,
я лучше одна с ним потолкую.
Огудалова. Что ж,
я нахожу, что
это похвально с его стороны.
Кнуров. Ничего тут нет похвального, напротив,
это непохвально. Пожалуй, с своей точки зрения, он не глуп: что он такое… кто его знает, кто на него обратит внимание! А теперь весь город заговорит про него, он влезает в лучшее общество, он позволяет себе приглашать
меня на обед, например… Но вот что глупо: он не подумал или не захотел подумать, как и чем ему жить с такой женой. Вот об чем поговорить нам с вами следует.
Кнуров. Найдите таких людей, которые посулят вам десятки тысяч даром, да тогда и браните
меня. Не трудитесь напрасно искать; не найдете. Но
я увлекся в сторону,
я пришел не для
этих разговоров. Что
это у вас за коробочка?
Кнуров. Обидно будет видеть, если ее оденут кой-как. Так вы закажите все
это в лучшем магазине, да не рассчитывайте, не копейничайте! А счеты пришлите ко
мне:
я заплачу.
Кнуров. Что тут ценить! Пустое дело! Триста рублей
это стоит. (Достает из бумажника деньги и отдает Огудаловой.) До свиданья!
Я пойду еще побродить…
Я нынче на хороший обед рассчитываю. За обедом увидимся. (Идет к двери.)
Лариса. Конечно, есть и лучше;
я сама
это очень хорошо знаю.
Лариса. Теперь для
меня и
этот хорош… Да что толковать, дело решенное.
Лариса. Благодарю тебя… Но пусть там и дико, и глухо, и холодно; для
меня после той жизни, которую
я здесь испытала, всякий тихий уголок покажется раем. Что
это Юлий Капитоныч медлит,
я не понимаю.
Илья. Ну, не вам будь сказано: гулял. Так гулял, так гулял!
Я говорю: «Антон, наблюдай
эту осторожность!» А он не понимает. Ах, беда, ах, беда! Теперь сто рублей человек стуит, вот какое дело у нас, такого барина ждем, а Антона набок свело. Какой прямой цыган был, а теперь кривой! (3апевает басом.) «Не искушай…»
Лариса. Да, сделайте для
меня эту милость, поедемте поскорей!
Карандышев (с сердцем). Так правду
эту вы знайте про себя! (Сквозь слезы.) Пожалейте вы
меня хоть сколько-нибудь! Пусть хоть посторонние-то думают, что вы любите
меня, что выбор ваш был свободен.
Огудалова. А
этот обед ваш
я считаю уж совсем лишним — напрасная трата.
Карандышев. Нет, уж
эти фаты одолели
меня своим фанфаронством. Ведь не сами они нажили богатство, что ж они им хвастаются! По пятнадцати рублей за порцию чаю бросают!
Огудалова. Отчего же…
Я ее сейчас пришлю к вам. (Берет футляр с вещами.) Да вот, Сергей Сергеич, завтра Ларисы рождение, хотелось бы подарить eй
эти вещи, да денег много не хватает.
Паратов.
Я завтра сам привезу подарок, получше
этого.
Лариса. Ах, как вы смеете так обижать
меня? Разве вы знаете, что
я после вас полюбила кого-нибудь? Вы уверены в
этом?
Паратов. Если б вы предпочли
мне кого-нибудь, вы оскорбили бы
меня глубоко, и
я нелегко бы простил вам
это.
Паратов. Что делать, Лариса Дмитриевна! В любви равенства нет,
это уж не
мной заведено. В любви приходится иногда и плакать.
Паратов. Помилуйте, за кого же вы
меня принимаете! Если женщина свободна, ну, тогда другой разговор…
Я, Лариса Дмитриевна, человек с правилами, брак для
меня дело священное.
Я этого вольнодумства терпеть не могу. Позвольте узнать: ваш будущий супруг, конечно, обладает многими достоинствами?
Паратов. Не беспокойтесь,
я за
это на дуэль не вызову: ваш жених цел останется;
я только поучу его. У
меня правило: никому ничего не прощать; а то страх забудут, забываться станут.
Лариса. Ах!
я боюсь, всего боюсь. Зачем они
это делают?
Евфросинья Потаповна. Ну, покушали и встали бы; чего еще дожидаются? Уж достался
мне этот обед; что хлопот, что изъяну! Поваришки разбойники, в кухню-то точно какой победитель придет, слова ему сказать не смей!
Евфросинья Потаповна. Да не об ученье peчь, а много очень добра изводят. Кабы свой материал, домашний, деревенский, так
я бы слова не сказала, а то купленный, дорогой, так его и жалко. Помилуйте, требует сахару, ванилю, рыбьего клею; а ваниль
этот дорогой, а рыбий клей еще дороже. Ну и положил бы чуточку для духу, а он валит зря: сердце-то и мрет, на него глядя.
Кнуров.
Это забавно; только
мне, господа, не шутя есть хочется.
Робинзон. Пьян! Разве
я на
это жалуюсь когда-нибудь? Кабы пьян,
это бы прелесть что такое — лучше бы и желать ничего нельзя.
Я с
этим добрым намерением ехал сюда, да с
этим намерением и на свете живу.
Это цель моей жизни.
Робинзон. Кто ж
это знает? химик
я, что ли! Ни один аптекарь не разберет.
Робинзон. На бутылке-то «бургонское», а в бутылке-то «киндер-бальзам» [детский бальзам (от нем. Kinderbalsam) — сладкая слабая спиртовая настойка.] какой-то. Не пройдет
мне даром
эта специя, уж
я чувствую.
Робинзон. Ну,
это вздор, помирать
я не согласен… Ах, хоть бы знать, какое увечье-то от
этого вина бывает.
Карандышев. Как? что за шутки! Помилуйте, что
это за вздор! Чем
я виноват?
Паратов.
Я этот сорт знаю: Регалия капустиссима dos amigos [Примерный перевод: сигары «Королевские» из капустного листа для друзей.],
я его держу для приятелей, а сам не курю.
Вожеватов. Для
меня эти очень дороги; пожалуй, избалуешься. Не нашему носу рябину клевать: рябина — ягода нежная.
Паратов. Что вы!
Я, тетенька, не злопамятен. Да извольте,
я для вашего удовольствия все
это покончу одним разом. Юлий Капитоныч!
Робинзон. С
этим напитком
я обращаться умею,
я к нему применился.
Господа, извините, что
я приглашаю Илью в наше общество.
Это мой лучший друг. Где принимают
меня, там должны принимать и моих друзей.
Это мое правило.
Карандышев. Да, господа,
я не только смею,
я имею право гордиться и горжусь! Она
меня поняла, оценила и предпочла всем. Извините, господа, может быть, не всем
это приятно слышать; но
я счел своим долгом поблагодарить публично Ларису Дмитриевну за такое лестное для
меня предпочтение. Господа,
я сам пью и предлагаю выпить за здоровье моей невесты!
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, //
Я предпочла б обидной страсти // И
этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Ее сомнения смущают: // «Пойду ль вперед, пойду ль назад?.. // Его здесь нет.
Меня не знают… // Взгляну на дом, на
этот сад». // И вот с холма Татьяна сходит, // Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья полный взор… // И входит на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись собаки. // На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно. Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под свой покров.
— В таком случае, изложите ее письменно. Она пойдет в комиссию всяких прошений. Комиссия всяких прошений, пометивши, препроводит ее ко
мне. От
меня поступит она в комитет сельских дел, там сделают всякие справки и выправки по
этому делу. Главноуправляющий вместе с конторою в самоскорейшем времени положит свою резолюцию, и дело будет сделано.
Да накупи
я всех
этих, которые вымерли, пока еще не подавали новых ревизских сказок, приобрети их, положим, тысячу, да, положим, опекунский совет даст по двести рублей на душу: вот уж двести тысяч капиталу!
— Разумеется,
я это очень понимаю. Экой дурак старик! Ведь придет же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да что, он с виду как? бодр? держится еще на ногах?