Неточные совпадения
Гаврило. «Молчит»! Чудак ты… Как же ты хочешь, чтоб он разговаривал, коли у него миллионы! С кем ему разговаривать?
Есть человека два-три
в городе, с ними он разговаривает, а больше не с кем; ну, он и молчит. Он и живет здесь не подолгу от этого от самого; да и не жил бы, кабы не дела. А разговаривать он ездит
в Москву,
в Петербург да за границу, там ему просторнее.
Гаврило. Василий Данилыч еще молод; малодушеством занимается; еще мало себя понимает, а
в лета войдет, такой же идол
будет.
Гаврило. Так на барже пушка
есть. Когда Сергея Сергеича встречают или провожают, так всегда палят. (Взглянув
в сторону за кофейную.) Вон и коляска за ними едет-с, извощицкая, Чиркова-с! Видно, дали знать Чиркову, что приедут. Сам хозяин Чирков на козлах. Это за ними-с.
Вожеватов. Не то время. Прежде женихов-то много
было, так и на бесприданниц хватало; а теперь женихов-то
в самый обрез; сколько приданых, столько и женихов, лишних нет — бесприданницам-то и недостает. Разве бы Харита Игнатьевна отдала за Карандышева, кабы лучше
были?
А то вот потеха-то:
был у них как-то, еще при Паратове, костюмированный вечер; так Карандышев оделся разбойником; взял
в руки топор и бросал на всех зверские взгляды, особенно на Сергея Сергеича.
Вожеватов. Еще как рад-то, сияет, как апельсин. Что смеху-то! Ведь он у нас чудак. Ему бы жениться поскорей да уехать
в свое именьишко, пока разговоры утихнут, так и Огудаловым хотелось; а он таскает Ларису на бульвар, ходит с ней под руку, голову так высоко поднял, что того гляди наткнется на кого-нибудь. Да еще очки надел зачем-то, а никогда их не носил. Кланяется — едва кивает; тон какой взял; прежде и не слыхать его
было, а теперь все «я да я, я хочу, я желаю».
Кнуров. Совершенную правду вы сказали. Ювелир — не простой мастеровой, он должен
быть художником.
В нищенской обстановке, да еще за дураком мужем, она или погибнет, или опошлится.
Карандышев. Что за странная фантазия
пить чай
в это время? Удивляюсь.
Лариса. Что ж, может
быть, и цыганский табор; только
в нем
было по крайней мере весело. Сумеете ли вы дать мне что-нибудь лучше этого табора?
Лариса. Что значит «так»? То
есть не подумавши; вы не понимаете, что
в ваших словах обида, так, что ли?
Лариса. Да Бог с вами, только вперед
будьте осторожнее! (Задумчиво.) Цыганский табор… Да, это, пожалуй, правда… но
в этом таборе
были и хорошие, и благородные люди.
Лариса. А вот какая, я вам расскажу один случай. Проезжал здесь один кавказский офицер, знакомый Сергея Сергеича, отличный стрелок;
были они у нас, Сергей Сергеич и говорит: «Я слышал, вы хорошо стреляете». — «Да, недурно», — говорит офицер. Сергей Сергеич дает ему пистолет, ставит себе стакан на голову и отходит
в другую комнату, шагов на двенадцать. «Стреляйте», — говорит.
Лариса. Стрелял и, разумеется, сшиб стакан, но только побледнел немного. Сергей Сергеич говорит: «Вы прекрасно стреляете, но вы побледнели, стреляя
в мужчину и человека вам не близкого. Смотрите, я
буду стрелять
в девушку, которая для меня дороже всего на свете, и не побледнею». Дает мне держать какую-то монету, равнодушно, с улыбкой, стреляет на таком же расстоянии и выбивает ее.
Карандышев. Разве уж вы
были так уверены
в нем?
Паратов. Ну, нет, какой хороший! Он все амплуа прошел и
в суфлерах
был; а теперь
в оперетках играет. Ничего, так себе, смешит.
Кнуров. Обидно
будет видеть, если ее оденут кой-как. Так вы закажите все это
в лучшем магазине, да не рассчитывайте, не копейничайте! А счеты пришлите ко мне: я заплачу.
Огудалова. Да оно и хорошо
в захолустье пожить, там и твой Карандышев мил покажется, пожалуй, первым человеком
в уезде
будет, вот помаленьку и привыкнешь к нему.
Огудалова. А вот сентябрь настанет, так не очень тихо
будет: ветер-то загудит
в окна.
Экая досада, не налажу никак. (Взглянув
в окно.) Илья, Илья! Зайди на минутку! Наберу с собой
в деревню романсов и
буду играть да
петь от скуки.
Илья. Пополам перегнуло набок, coвсeм углом, так глаголем и ходит… другая неделя… ах, беда! Теперь
в хоре всякий лишний человек дорого стоит, а без тенора как
быть! К дохтору ходил, дохтор и говорит: «Через неделю, через две отпустит, опять прямой
будешь». А нам теперь его надо.
Илья. Такая
есть глупость
в нас. Говорил: «Наблюдай, Антон, эту осторожность!» А он не понимает.
Карандышев. Не обижайте! А меня обижать можно? Да успокойтесь, никакой ссоры не
будет: все
будет очень мирно. Я предложу за вас тост и поблагодарю вас публично за счастие, которое вы делаете мне своим выбором, за то, что вы отнеслись ко мне не так, как другие, что вы оценили меня и поверили
в искренность моих чувств. Вот и все, вот и вся моя месть!
Паратов. Управители мои и управляющие свели без меня домок мой
в ореховую скорлупку-с. Своими операциями довели
было до аукционной продажи мои пароходики и все движимое и недвижимое имение. Так я полетел тогда спасать свои животишки-с.
Паратов. Об вас я всегда
буду думать с уважением, но женщины вообще, после вашего поступка, много теряют
в глазах моих.
Вожеватов. Он почти не бывал
в дамском обществе, так застенчив. Все больше путешествовал, и по воде, и по суше, а вот недавно совсем
было одичал на необитаемом острове. (Карандышеву.) Позвольте вас познакомить! Лорд Робинзон, Юлий Капитоныч Карандышев!
Ах, да ведь, пожалуй,
есть и
в рубль, и
в два; плати, у кого деньги бешеные.
Опять вино хотел
было дорогое покупать,
в рубль и больше, да купец честный человек попался: берите, говорит, кругом по шести гривен за бутылку, а ерлыки наклеим, какие прикажете!
Как ему
быть дешевым, когда
в него столько дорогих духов кладется!
Все это
в дом, так
есть из чего ему тратиться.
Кнуров. Я, господа,
в клуб обедать поеду, я не
ел ничего.
Кнуров. Со мной первый раз
в жизни такой случай. Приглашает обедать известных людей, а
есть нечего… Он человек глупый, господа.
Робинзон (глядит
в дверь налево). Погиб Карандышев. Я начал, а Серж его докончит. Наливают, устанавливаются
в позу; живая картина. Посмотрите, какая у Сержа улыбка! Совсем Бертрам. (
Поет из «Роберта».) «Ты мой спаситель». — «Я твой спаситель!» — «И покровитель». — «И покровитель». Ну, проглотил. Целуются. (
Поет.) «Как счастлив я!» — «Жертва моя!» Ай, уносит Иван коньяк, уносит! (Громко.) Что ты, что ты, оставь! Я его давно дожидаюсь. (Убегает.)
Кнуров. А Робинзон, господа, лишний. Потешились, и
будет. Напьется он там до звериного образа — что хорошего! Эта прогулка дело серьезное, он нам совсем не компания. (Указывая
в дверь.) Вон он как к коньяку-то прильнул.
Вожеватов. Ну, как же такому артисту да
в Париже не побывать! После Парижа тебе какая цена-то
будет!
Паратов. Что такое «здесь»? Сюда сейчас приедут: тетка Карандышева, барыни
в крашеных шелковых платьях, разговор
будет о соленых грибах.
Карандышев. Да, это смешно… Я смешной человек… Я знаю сам, что я смешной человек. Да разве людей казнят за то, что они смешны? Я смешон — ну, смейся надо мной, смейся
в глаза! Приходите ко мне обедать,
пейте мое вино и ругайтесь, смейтесь надо мной — я того стою. Но разломать грудь у смешного человека, вырвать сердце, бросить под ноги и растоптать его! Ох, ох! Как мне жить! Как мне жить!
Робинзон. Какой народ! Удивляюсь. Везде
поспеют; где только можно взять, все уж взято, непочатых мест нет. Ну, не надо, не нуждаюсь я
в нем. Ты ему не говори ничего, а то он подумает, что и я хочу обмануть; а я горд.
Робинзон. Нет, мне на воздухе вечером вредно; доктор запретил. Да если этот барин спрашивать
будет, так скажи, что меня нет. (Уходит
в кофейную.)
Робинзон. Превосходно! Живу
в свое удовольствие и притом
в долг, на твой счет. Что может
быть лучше!
Вожеватов. Об этом уговору не
было.
В Париж хоть сейчас.
Вожеватов. Да какая столица! Что ты,
в уме ли! О каком Париже ты думаешь? Трактир у нас на площади
есть «Париж», вот я куда xoтeл с тобой ехать.
Вожеватов. То
есть вы хотите сказать, что теперь представляется удобный случай взять ее с собой
в Париж?
Кнуров. Вон Сергей Сергеич идет с Ларисой Дмитриевной! Войдемте
в кофейную, не
будем им мешать.
Паратов. Это делает тебе честь, Робинзон. Но ты не по времени горд. Применяйся к обстоятельствам, бедный друг мой! Время просвещенных покровителей, время меценатов прошло; теперь торжество буржуазии, теперь искусство на вес золота ценится,
в полном смысле наступает золотой век. Но, уж не взыщи, подчас и ваксой
напоят, и
в бочке с горы, для собственного удовольствия, прокатят — на какого Медичиса нападешь. Не отлучайся, ты мне нужен
будешь!
Лариса. Нет, не все равно. Вы меня увезли от жениха; маменька видела, как мы уехали — она не
будет беспокоиться, как бы мы поздно ни возвратились… Она покойна, она уверена
в вас, она только
будет ждать нас, ждать… чтоб благословить. Я должна или приехать с вами, или совсем не являться домой.
Лариса. Для несчастных людей много простора
в Божьем мире: вот сад, вот Волга. Здесь на каждом сучке удавиться можно, на Волге — выбирай любое место. Везде утопиться легко, если
есть желание да сил достанет.
Паратов. Какая экзальтация! Вам можно жить и должно. Кто откажет вам
в любви,
в уважении! Да тот же ваш жених: он
будет радехонек, если вы опять его приласкаете.
Паратов. Разве я
в состоянии
был помнить что-нибудь! Я видел вас, и ничего более для меня не существовало.
Вы расстроены, я не смею торопить вас ответом. Подумайте! Если вам
будет угодно благосклонно принять мое предложение, известите меня; и с той минуты я сделаюсь вашим самым преданным слугой и самым точным исполнителем всех ваших желаний и даже капризов, как бы они странны и дороги ни
были. Для меня невозможного мало. (Почтительно кланяется и уходит
в кофейную.)
Да, это лучше…
в беспамятстве, ни боли… ничего не
будешь чувствовать!
Неточные совпадения
Он весел
был. Чрез две недели // Назначен
был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни
был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде
был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди
в чертог ко мне златой!..
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Но, шумом бала утомленный, // И утро
в полночь обратя, // Спокойно спит
в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но
был ли счастлив мой Евгений, // Свободный,
в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли
был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, //
В очках и
в рыжем парике. // Как истинный француз,
в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха //
Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.