Неточные совпадения
Вы мне опять скажете, что человек не может
быть так дурен, а я вам скажу, что ежели вы верили возможности существования всех трагических и романтических злодеев, отчего же вы не веруете
в действительность Печорина?
За моею тележкою четверка быков тащила другую как ни
в чем не бывало, несмотря на то что она
была доверху накладена.
— Нам придется здесь ночевать, — сказал он с досадою, —
в такую метель через горы не переедешь. Что?
были ль обвалы на Крестовой? — спросил он извозчика.
За неимением комнаты для проезжающих на станции, нам отвели ночлег
в дымной сакле. Я пригласил своего спутника
выпить вместе стакан чая, ибо со мной
был чугунный чайник — единственная отрада моя
в путешествиях по Кавказу.
Раз, осенью, пришел транспорт с провиантом;
в транспорте
был офицер, молодой человек лет двадцати пяти.
Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую дочь замуж, а мы
были с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться, хоть он и татарин. Отправились.
В ауле множество собак встретило нас громким лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть
в лицо,
были далеко не красавицы. «Я имел гораздо лучшее мнение о черкешенках», — сказал мне Григорий Александрович. «Погодите!» — отвечал я, усмехаясь. У меня
было свое на уме.
Сначала мулла прочитает им что-то из Корана; потом дарят молодых и всех их родственников,
едят,
пьют бузу; потом начинается джигитовка, и всегда один какой-нибудь оборвыш, засаленный, на скверной хромой лошаденке, ломается, паясничает, смешит честную компанию; потом, когда смеркнется,
в кунацкой начинается, по-нашему сказать, бал.
Девки и молодые ребята становятся
в две шеренги, одна против другой, хлопают
в ладоши и
поют.
И точно, она
была хороша: высокая, тоненькая, глаза черные, как у горной серны, так и заглядывали к вам
в душу.
Подозрений на него
было много, хоть он ни
в какой шалости не
был замечен.
В этот вечер Казбич
был угрюмее, чем когда-нибудь, и я заметил, что у него под бешметом надета кольчуга. «Недаром на нем эта кольчуга, — подумал я, — уж он, верно, что-нибудь замышляет».
— Славная у тебя лошадь! — говорил Азамат. — Если бы я
был хозяин
в доме и имел табун
в триста кобыл, то отдал бы половину за твоего скакуна, Казбич!
— Да, — отвечал Казбич после некоторого молчания, —
в целой Кабарде не найдешь такой. Раз — это
было за Тереком — я ездил с абреками отбивать русские табуны; нам не посчастливилось, и мы рассыпались кто куда.
Лучше
было бы мне его бросить у опушки и скрыться
в лесу пешком, да жаль
было с ним расстаться, — и пророк вознаградил меня.
— Если б у меня
был табун
в тысячу кобыл, — сказал Азамат, — то отдал бы тебе его весь за твоего Карагёза.
—
В первый раз, как я увидел твоего коня, — продолжал Азамат, — когда он под тобой крутился и прыгал, раздувая ноздри, и кремни брызгами летели из-под копыт его,
в моей душе сделалось что-то непонятное, и с тех пор все мне опостылело: на лучших скакунов моего отца смотрел я с презрением, стыдно
было мне на них показаться, и тоска овладела мной; и, тоскуя, просиживал я на утесе целые дни, и ежеминутно мыслям моим являлся вороной скакун твой с своей стройной поступью, с своим гладким, прямым, как стрела, хребтом; он смотрел мне
в глаза своими бойкими глазами, как будто хотел слово вымолвить.
— Послушай, — сказал твердым голосом Азамат, — видишь, я на все решаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою сестру? Как она пляшет! как
поет! а вышивает золотом — чудо! Не бывало такой жены и у турецкого падишаха… Хочешь? дождись меня завтра ночью там
в ущелье, где бежит поток: я пойду с нею мимо
в соседний аул — и она твоя. Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?
«
Будет потеха!» — подумал я, кинулся
в конюшню, взнуздал лошадей наших и вывел их на задний двор.
Через две минуты уж
в сакле
был ужасный гвалт.
Дня через четыре приезжает Азамат
в крепость. По обыкновению, он зашел к Григорию Александровичу, который его всегда кормил лакомствами. Я
был тут. Зашел разговор о лошадях, и Печорин начал расхваливать лошадь Казбича: уж такая-то она резвая, красивая, словно серна, — ну, просто, по его словам, этакой и
в целом мире нет.
Вот они и сладили это дело… по правде сказать, нехорошее дело! Я после и говорил это Печорину, да только он мне отвечал, что дикая черкешенка должна
быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а что Казбич — разбойник, которого надо
было наказать. Сами посудите, что ж я мог отвечать против этого?.. Но
в то время я ничего не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает, не нужно ли баранов и меда; я велел ему привести на другой день.
— Азамат! — сказал Григорий Александрович. — Завтра Карагёз
в моих руках; если нынче ночью Бэла не
будет здесь, то не видать тебе коня…
В два прыжка он
был уж на дворе; у ворот крепости часовой загородил ему путь ружьем; он перескочил через ружье и кинулся бежать по дороге…
Он лежал
в первой комнате на постели, подложив одну руку под затылок, а другой держа погасшую трубку; дверь во вторую комнату
была заперта на замок, и ключа
в замке не
было. Я все это тотчас заметил… Я начал кашлять и постукивать каблуками о порог — только он притворялся, будто не слышит.
Ну, что прикажете отвечать на это?.. Я стал
в тупик. Однако ж после некоторого молчания я ему сказал, что если отец станет ее требовать, то надо
будет отдать.
— Она за этой дверью; только я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит
в углу, закутавшись
в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски,
будет ходить за нею и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не
будет принадлежать, кроме меня, — прибавил он, ударив кулаком по столу. Я и
в этом согласился… Что прикажете делать?
Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
На другой день он тотчас же отправил нарочного
в Кизляр за разными покупками; привезено
было множество разных персидских материй, всех не перечесть.
Не слыша ответа, Печорин сделал несколько шагов к двери; он дрожал — и сказать ли вам? я думаю, он
в состоянии
был исполнить
в самом деле то, о чем говорил шутя.
Между тем чай
был выпит; давно запряженные кони продрогли на снегу; месяц бледнел на западе и готов уж
был погрузиться
в черные свои тучи, висящие на дальних вершинах, как клочки разодранного занавеса; мы вышли из сакли.
Тихо
было все на небе и на земле, как
в сердце человека
в минуту утренней молитвы; только изредка набегал прохладный ветер с востока, приподнимая гриву лошадей, покрытую инеем.
Мы тронулись
в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала
в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что
было больно дышать; кровь поминутно приливала
в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне
было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой
была некогда и, верно,
будет когда-нибудь опять.
И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся мне видеть: под нами лежала Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как двумя серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней, убегая
в соседние теснины от теплых лучей утра; направо и налево гребни гор, один выше другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, — и все эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы и остаться жить навеки; солнце чуть показалось из-за темно-синей горы, которую только привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем
была кровавая полоса, на которую мой товарищ обратил особенное внимание.
Подложили цепи под колеса вместо тормозов, чтоб они не раскатывались, взяли лошадей под уздцы и начали спускаться; направо
был утес, налево пропасть такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом ласточки; я содрогнулся, подумав, что часто здесь,
в глухую ночь, по этой дороге, где две повозки не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз десять
в год проезжает, не вылезая из своего тряского экипажа.
— Вот и Крестовая! — сказал мне штабс-капитан, когда мы съехали
в Чертову долину, указывая на холм, покрытый пеленою снега; на его вершине чернелся каменный крест, и мимо его вела едва-едва заметная дорога, по которой проезжают только тогда, когда боковая завалена снегом; наши извозчики объявили, что обвалов еще не
было, и, сберегая лошадей, повезли нас кругом.
И точно, дорога опасная: направо висели над нашими головами груды снега, готовые, кажется, при первом порыве ветра оборваться
в ущелье; узкая дорога частию
была покрыта снегом, который
в иных местах проваливался под ногами,
в других превращался
в лед от действия солнечных лучей и ночных морозов, так что с трудом мы сами пробирались; лошади падали; налево зияла глубокая расселина, где катился поток, то скрываясь под ледяной корою, то с пеною прыгая по черным камням.
Кстати, об этом кресте существует странное, но всеобщее предание, будто его поставил император Петр I, проезжая через Кавказ; но, во-первых, Петр
был только
в Дагестане, и, во-вторых, на кресте написано крупными буквами, что он поставлен по приказанию г.
А уж как плясала! видал я наших губернских барышень, я раз был-с и
в Москве
в Благородном собрании, лет двадцать тому назад, — только куда им! совсем не то!..
Казбич остановился
в самом деле и стал вслушиваться: верно, думал, что с ним заводят переговоры, — как не так!.. Мой гренадер приложился… бац!.. мимо, — только что порох на полке вспыхнул; Казбич толкнул лошадь, и она дала скачок
в сторону. Он привстал на стременах, крикнул что-то по-своему, пригрозил нагайкой — и
был таков.
Потом пустился я
в большой свет, и скоро общество мне также надоело; влюблялся
в светских красавиц и
был любим — но их любовь только раздражала мое воображение и самолюбие, а сердце осталось пусто…
Как только
будет можно, отправлюсь — только не
в Европу, избави боже! — поеду
в Америку,
в Аравию,
в Индию, — авось где-нибудь умру на дороге!
Я отвечал, что много
есть людей, говорящих то же самое; что
есть, вероятно, и такие, которые говорят правду; что, впрочем, разочарование, как все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые его донашивают, и что нынче те, которые больше всех и
в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастие, как порок. Штабс-капитан не понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво...
Я невольно вспомнил об одной московской барыне, которая утверждала, что Байрон
был больше ничего как пьяница. Впрочем, замечание штабс-капитана
было извинительнее: чтоб воздержаться от вина, он, конечно, старался уверять себя, что все
в мире несчастия происходят от пьянства.
Уж, видно, такой задался несчастный день!» Только Григорий Александрович, несмотря на зной и усталость, не хотел воротиться без добычи, таков уж
был человек: что задумает, подавай; видно,
в детстве
был маменькой избалован…
Наконец
в полдень отыскали проклятого кабана: паф! паф!.. не тут-то
было: ушел
в камыши… такой уж
был несчастный день!
Мы ехали рядом, молча, распустив поводья, и
были уж почти у самой крепости: только кустарник закрывал ее от нас. Вдруг выстрел… Мы взглянули друг на друга: нас поразило одинаковое подозрение… Опрометью поскакали мы на выстрел — смотрим: на валу солдаты собрались
в кучу и указывают
в поле, а там летит стремглав всадник и держит что-то белое на седле. Григорий Александрович взвизгнул не хуже любого чеченца; ружье из чехла — и туда; я за ним.
Вот наконец мы
были уж от него на ружейный выстрел; измучена ли
была у Казбича лошадь или хуже наших, только, несмотря на все его старания, она не больно подавалась вперед. Я думаю,
в эту минуту он вспомнил своего Карагёза…
Медлить
было нечего: я выстрелил,
в свою очередь, наудачу; верно, пуля попала ему
в плечо, потому что вдруг он опустил руку…
Такой злодей; хоть бы
в сердце ударил — ну, так уж и
быть, одним разом все бы кончил, а то
в спину… самый разбойничий удар!
— А вот так: несмотря на запрещение Печорина, она вышла из крепости к речке.
Было, знаете, очень жарко; она села на камень и опустила ноги
в воду. Вот Казбич подкрался — цап-царап ее, зажал рот и потащил
в кусты, а там вскочил на коня, да и тягу! Она между тем успела закричать; часовые всполошились, выстрелили, да мимо, а мы тут и подоспели.
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла
в себя; мы сидели у постели; только что она открыла глаза, начала звать Печорина. «Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то
есть, по-нашему, душенька)», — отвечал он, взяв ее за руку. «Я умру!» — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей не хотелось умирать!..