Неточные совпадения
Гаврило. «Молчит»! Чудак ты…
Как же ты хочешь, чтоб он разговаривал, коли у него миллионы! С кем ему разговаривать? Есть человека два-три в городе, с ними он разговаривает, а больше не с кем; ну, он и молчит. Он и живет здесь не подолгу от
этого от самого; да и не жил бы, кабы не дела. А разговаривать он ездит в Москву, в Петербург да за границу, там ему просторнее.
Гаврило. Четыре иноходца в ряд, помилуйте, за ними. Для кого же Чирков такую четверню сберет! Ведь
это ужасти смотреть…
как львы… все четыре на трензелях! А сбруя-то, сбруя-то! За ними-с.
С бульвара выходит, так кричит городовому: «Прикажи подавать мой экипаж!» Ну, и подъезжает
этот экипаж с музыкой, все винты, все гайки дребезжат на разные голоса, а рессоры-то трепещутся,
как живые.
Паратов. Нет, со мной, господа, нельзя, я строг на
этот счет. Денег у него нет, без моего разрешения давать не велено, а у меня
как попросит, так я ему в руки французские разговоры, на счастье нашлись у меня; изволь прежде страницу выучить, без того не дам… Ну и учит сидит.
Как старается!
Какие вещи — рублей пятьсот стоят. «Положите, говорит, завтра поутру в ее комнату и не говорите, от кого». А ведь знает, плутишка, что я не утерплю — скажу. Я его просила посидеть, не остался; с каким-то иностранцем ездит, город ему показывает. Да ведь шут он, у него не разберешь, нарочно он или вправду. «Надо, говорит,
этому иностранцу все замечательные трактирные заведения показать!» Хотел к нам привезти
этого иностранца. (Взглянув в окно.) А вот и Мокий Парменыч! Не выходи, я лучше одна с ним потолкую.
Кнуров. Ну, а
этот молодой человек,
как, по-вашему, хорошо поступает?
Кнуров. Ничего тут нет похвального, напротив,
это непохвально. Пожалуй, с своей точки зрения, он не глуп: что он такое… кто его знает, кто на него обратит внимание! А теперь весь город заговорит про него, он влезает в лучшее общество, он позволяет себе приглашать меня на обед, например… Но вот что глупо: он не подумал или не захотел подумать,
как и чем ему жить с такой женой. Вот об чем поговорить нам с вами следует.
Огудалова. Хорошо,
как найдется
это участие.
Лариса (ставит корзинку на стол и рассматривает вещи в коробочке).
Это Вася-то подарил? Недурно.
Какой милый!
Огудалова. Да разве я тебя отговариваю? Поезжай, сделай милость, отдыхай душой! Только знай, что Заболотье не Италия.
Это я обязана тебе сказать, а то
как ты разочаруешься, так меня же будешь винить, что я тебя не предупредила.
Илья. Ну, не вам будь сказано: гулял. Так гулял, так гулял! Я говорю: «Антон, наблюдай
эту осторожность!» А он не понимает. Ах, беда, ах, беда! Теперь сто рублей человек стуит, вот
какое дело у нас, такого барина ждем, а Антона набок свело.
Какой прямой цыган был, а теперь кривой! (3апевает басом.) «Не искушай…»
Паратов.
Эти «кроткие, нежные взгляды»,
этот сладкий любовный шепот, когда каждое слово чередуется с глубоким вздохом,
эти клятвы!.. И все
это через месяц повторяется другому,
как выученный урок. О, женщины!
Лариса. Ах,
как вы смеете так обижать меня? Разве вы знаете, что я после вас полюбила кого-нибудь? Вы уверены в
этом?
Паратов. Ведь
это как кому; на вкус, на цвет образца нет.
Карандышев. Да с
какой стати?
Это мое убеждение.
Огудалова. Что
это вы
как командуете вашим другом?
Лариса. Ах,
как нехорошо! Нет хуже
этого стыда, когда приходится за других стыдиться… Вот мы ни в чем не виноваты, а стыдно, стыдно, так бы убежала куда-нибудь. А он
как будто не замечает ничего, он даже весел.
Лариса. Да ведь он не глуп,
как же он нe видит
этого!
Евфросинья Потаповна. Ну, покушали и встали бы; чего еще дожидаются? Уж достался мне
этот обед; что хлопот, что изъяну! Поваришки разбойники, в кухню-то точно
какой победитель придет, слова ему сказать не смей!
Кабы для начальника
какого высокого али для владыки, ну, уж
это так и полагается, а то для кого!
Вожеватов.
Это случается:
как делают вино, так переложат лишнее что-нибудь против пропорции. Ошибиться долго ли? человек — не машина. Мухоморов не переложили ли?
Робинзон. Ну,
это вздор, помирать я не согласен… Ах, хоть бы знать,
какое увечье-то от
этого вина бывает.
Карандышев.
Какие бутафорские вещи?
Это турецкое оружие.
Карандышев.
Как? что за шутки! Помилуйте, что
это за вздор! Чем я виноват?
Робинзон. Нет,
как можно!
Эти сигары надо курить в природе, в хорошем местоположении.
Кнуров. А Робинзон, господа, лишний. Потешились, и будет. Напьется он там до звериного образа — что хорошего!
Эта прогулка дело серьезное, он нам совсем не компания. (Указывая в дверь.) Вон он
как к коньяку-то прильнул.
Карандышев. Да,
это смешно… Я смешной человек… Я знаю сам, что я смешной человек. Да разве людей казнят за то, что они смешны? Я смешон — ну, смейся надо мной, смейся в глаза! Приходите ко мне обедать, пейте мое вино и ругайтесь, смейтесь надо мной — я того стою. Но разломать грудь у смешного человека, вырвать сердце, бросить под ноги и растоптать его! Ох, ох!
Как мне жить!
Как мне жить!
Иван.
Как же вы
это с ними на пикник не поехали?
Иван.
Это я оченно верю-с. Коли спросить чего угодно, мы подадим; знавши Сергея Сергеича и Василья Данилыча,
какие они господа, мы обязаны для вас кредит сделать-с; а игра денег требует-с.
Робинзон. Да вели мне приготовить… знаешь,
этого…
как оно…
Робинзон.
Какие ж
это товарищи!
Это так… мимолетное знакомство.
Робинзон. Очень семейный… Для меня тихая семейная жизнь выше всего; а неудовольствие
какое или ссора —
это Боже сохрани; я люблю и побеседовать, только чтоб разговор умный, учтивый, об искусстве, например… Ну, с благородным человеком, вот
как вы, можно и выпить немножко. Не прикажете ли?
Паратов.
Это делает тебе честь, Робинзон. Но ты не по времени горд. Применяйся к обстоятельствам, бедный друг мой! Время просвещенных покровителей, время меценатов прошло; теперь торжество буржуазии, теперь искусство на вес золота ценится, в полном смысле наступает золотой век. Но, уж не взыщи, подчас и ваксой напоят, и в бочке с горы, для собственного удовольствия, прокатят — на
какого Медичиса нападешь. Не отлучайся, ты мне нужен будешь!
Паратов. Но и здесь оставаться вам нельзя. Прокатиться с нами по Волге днем —
это еще можно допустить; но кутить всю ночь в трактире, в центре города, с людьми, известными дурным поведением!
Какую пищу вы дадите для разговоров.
Лариса. Что вы говорите! Я мужа своего, если уж не любить, так хоть уважать должна; а
как могу я уважать человека, который равнодушно сносит насмешки и всевозможные оскорбления!
Это дело кончено: он для меня не существует. У меня один жених:
это вы.
Карандышев. Уж вы слишком невзыскательны. Кнуров и Вожеватов мечут жребий, кому вы достанетесь, играют в орлянку — и
это не оскорбление? Хороши ваши приятели!
Какое уважение к вам! Они не смотрят на вас,
как на женщину,
как на человека, — человек сам располагает своей судьбой; они смотрят на вас
как на вещь. Ну, если вы вещь,
это другое дело. Вещь, конечно, принадлежит тому, кто ее выиграл, вещь и обижаться не может.
Лариса (нежно). Милый мой,
какое благодеяние вы для меня сделали! Пистолет сюда, сюда на стол!
Это я сама… сама… Ах,
какое благодеяние!.. (Поднимает пистолет и кладет на стол.)
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И
этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело?
какая малость! //
Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый
этот генерал?»
«
Какой странный человек
этот Чичиков!» — подумал Тентетников.
Ни в
каком случае нельзя было сказать: «
этот стакан или
эта тарелка воняет».
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно,
как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что
это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.