Неточные совпадения
Гаврило. «Молчит»! Чудак ты… Как же ты хочешь, чтоб он разговаривал, коли у него миллионы! С кем ему разговаривать?
Есть человека два-три в городе, с ними он разговаривает, а больше не с кем; ну, он и молчит. Он и живет здесь не подолгу от этого от самого;
да и не жил бы, кабы не дела. А разговаривать он ездит в Москву, в Петербург
да за границу, там ему просторнее.
Вожеватов. Выдать-то выдала,
да надо их спросить, сладко ли им жить-то. Старшую увез какой-то горец, кавказский князек. Вот потеха-то
была… Как увидал, затрясся, заплакал даже — так две недели и стоял подле нее, за кинжал держался
да глазами сверкал, чтоб не подходил никто. Женился и уехал,
да, говорят, не довез до Кавказа-то, зарезал на дороге от ревности. Другая тоже за какого-то иностранца вышла, а он после оказался совсем не иностранец, а шулер.
Вожеватов. Видимое дело. Не таких правил люди: мало ль случаев-то
было,
да вот не польстились, хоть за Карандышева,
да замуж.
Вожеватов.
Да, не скучно
будет, прогулка приятная. Какие у вас планы-то, Мокий Парменыч!
Кнуров.
Да и у вас этих планов-то не
было ли тоже?
Вожеватов.
Были;
да ведь она простовата.
Вожеватов. Набегали двое: старик какой-то с подагрой
да разбогатевший управляющий какого-то князя, вечно пьяный. Уж Ларисе и не до них, а любезничать надо
было: маменька приказывает.
Вожеватов. Еще как рад-то, сияет, как апельсин. Что смеху-то! Ведь он у нас чудак. Ему бы жениться поскорей
да уехать в свое именьишко, пока разговоры утихнут, так и Огудаловым хотелось; а он таскает Ларису на бульвар, ходит с ней под руку, голову так высоко поднял, что того гляди наткнется на кого-нибудь.
Да еще очки надел зачем-то, а никогда их не носил. Кланяется — едва кивает; тон какой взял; прежде и не слыхать его
было, а теперь все «я
да я, я хочу, я желаю».
Кнуров. Совершенную правду вы сказали. Ювелир — не простой мастеровой, он должен
быть художником. В нищенской обстановке,
да еще за дураком мужем, она или погибнет, или опошлится.
Карандышев. Да-с, Мокий Парменыч, я рискнул. Я вообще всегда
был выше предрассудков…
Лариса.
Да Бог с вами, только вперед
будьте осторожнее! (Задумчиво.) Цыганский табор…
Да, это, пожалуй, правда… но в этом таборе
были и хорошие, и благородные люди.
Лариса. А вот какая, я вам расскажу один случай. Проезжал здесь один кавказский офицер, знакомый Сергея Сергеича, отличный стрелок;
были они у нас, Сергей Сергеич и говорит: «Я слышал, вы хорошо стреляете». — «
Да, недурно», — говорит офицер. Сергей Сергеич дает ему пистолет, ставит себе стакан на голову и отходит в другую комнату, шагов на двенадцать. «Стреляйте», — говорит.
Лариса. Что вы!
Да разве можно
быть в нем неуверенной?
Да, разыграл
было дурака.
Кнуров. Вы можете мне сказать, что она еще и замуж-то не вышла, что еще очень далеко то время, когда она может разойтись с мужем.
Да, пожалуй, может
быть, что и очень далеко, а ведь, может
быть, что и очень близко. Так лучше предупредить вас, чтоб вы еще не сделали какой-нибудь ошибки, чтоб знали, что я для Ларисы Дмитриевны ничего не пожалею… Что вы улыбаетесь?
Кнуров. Обидно
будет видеть, если ее оденут кой-как. Так вы закажите все это в лучшем магазине,
да не рассчитывайте, не копейничайте! А счеты пришлите ко мне: я заплачу.
Огудалова.
Да оно и хорошо в захолустье пожить, там и твой Карандышев мил покажется, пожалуй, первым человеком в уезде
будет, вот помаленьку и привыкнешь к нему.
Огудалова.
Есть,
да не про нашу честь.
Огудалова.
Да разве я тебя отговариваю? Поезжай, сделай милость, отдыхай душой! Только знай, что Заболотье не Италия. Это я обязана тебе сказать, а то как ты разочаруешься, так меня же
будешь винить, что я тебя не предупредила.
Карандышев.
Да, повеличаться, я не скрываю. Я много, очень много перенес уколов для своего самолюбия, моя гордость не раз
была оскорблена; теперь я хочу и вправе погордиться и повеличаться.
Карандышев. Не обижайте! А меня обижать можно?
Да успокойтесь, никакой ссоры не
будет: все
будет очень мирно. Я предложу за вас тост и поблагодарю вас публично за счастие, которое вы делаете мне своим выбором, за то, что вы отнеслись ко мне не так, как другие, что вы оценили меня и поверили в искренность моих чувств. Вот и все, вот и вся моя месть!
Огудалова.
Да полно тебе шутить-то!
Есть невеста или нет? Коли
есть, так кто она?
Паратов. О
да,
да. Вероятно, это
было бы что-нибудь очень ужасное.
Огудалова. Не возражайте, не возражайте! А то я с вами поссорюсь. Лариса, вели шампанского подать
да налей им по стаканчику — пусть
выпьют мировую.
Паратов.
Был разговор небольшой. Топорщился тоже, как и человек, петушиться тоже вздумал.
Да погоди, дружок, я над тобой, дружок, потешусь. (Ударив себя по лбу.) Ах, какая мысль блестящая! Ну, Робинзон, тебе предстоит работа трудная, старайся…
Огудалова. Не глуп,
да самолюбив. Над ним подтрунивают, вина похваливают, он и рад; сами-то только вид делают, что
пьют, а ему подливают.
Огудалова. Ну, этим, что
были за обедом, еще погулять по Волге
да подрасти бы не мешало.
Ах,
да ведь, пожалуй,
есть и в рубль, и в два; плати, у кого деньги бешеные.
Опять вино хотел
было дорогое покупать, в рубль и больше,
да купец честный человек попался: берите, говорит, кругом по шести гривен за бутылку, а ерлыки наклеим, какие прикажете!
Парaтов. Чтобы
напоить хозяина, надо самому
пить с ним вместе; а
есть ли возможность глотать эту микстуру, которую он вином величает. А Робинзон — натура выдержанная на заграничных винах ярославского производства, ему нипочем. Он
пьет да похваливает, пробует то одно, то другое, сравнивает, смакует с видом знатока, но без хозяина
пить не соглашается; тот и попался. Человек непривычный, много ль ему надо, скорехонько и дошел до восторга.
Паратов.
Да ты что пил-то больше, какое вино?
Паратов. Я хочу попросить Ларису Дмитриевну
спеть нам что-нибудь,
да и поедемте за Волгу.
Вожеватов. Ну, как же такому артисту
да в Париже не побывать! После Парижа тебе какая цена-то
будет!
Паратов (Ларисе). Позвольте, Лариса Дмитриевна, попросить вас осчастливить нас!
Спойте нам какой-нибудь романс или песенку! Я вас целый год не слыхал,
да, вероятно, и не услышу уж более.
Паратов.
Да почем ты знаешь, что не станет? А может
быть, и станет.
Паратов. Ах, зачем! Конечно, малодушие. Надо
было поправить свое состояние.
Да Бог с ним, с состоянием! Я проиграл больше, чем состояние, я потерял вас; я и сам страдаю, и вас заставил страдать.
Карандышев.
Да, господа, я не только смею, я имею право гордиться и горжусь! Она меня поняла, оценила и предпочла всем. Извините, господа, может
быть, не всем это приятно слышать; но я счел своим долгом поблагодарить публично Ларису Дмитриевну за такое лестное для меня предпочтение. Господа, я сам
пью и предлагаю
выпить за здоровье моей невесты!
Карандышев.
Да, это смешно… Я смешной человек… Я знаю сам, что я смешной человек.
Да разве людей казнят за то, что они смешны? Я смешон — ну, смейся надо мной, смейся в глаза! Приходите ко мне обедать,
пейте мое вино и ругайтесь, смейтесь надо мной — я того стою. Но разломать грудь у смешного человека, вырвать сердце, бросить под ноги и растоптать его! Ох, ох! Как мне жить! Как мне жить!
Иван. Хмельненьки
были; я полагаю, что это у них постепенно пройдет-с. Они по бульвару раза два проходили…
да вон и сейчас идут.
Робинзон. Нет, мне на воздухе вечером вредно; доктор запретил.
Да если этот барин спрашивать
будет, так скажи, что меня нет. (Уходит в кофейную.)
Кнуров.
Да непременно. И, должно
быть, обещания
были определенные и серьезные, а то как бы она поверила человеку, который уж раз обманул ее!
Вожеватов.
Да какая столица! Что ты, в уме ли! О каком Париже ты думаешь? Трактир у нас на площади
есть «Париж», вот я куда xoтeл с тобой ехать.
Лариса. Для несчастных людей много простора в Божьем мире: вот сад, вот Волга. Здесь на каждом сучке удавиться можно, на Волге — выбирай любое место. Везде утопиться легко, если
есть желание
да сил достанет.
Паратов. Какая экзальтация! Вам можно жить и должно. Кто откажет вам в любви, в уважении!
Да тот же ваш жених: он
будет радехонек, если вы опять его приласкаете.
Да, это лучше… в беспамятстве, ни боли… ничего не
будешь чувствовать!
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё
было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; //
Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, //
Напев Торкватовых октав!
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он
пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё
да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков
был общий глас.