А князь опять больнехонек…
Чтоб только время выиграть,
Придумать: как тут быть,
Которая-то барыня
(Должно быть, белокурая:
Она ему, сердечному,
Слыхал я, терла щеткою
В то время левый бок)
Возьми и брякни барину,
Что мужиков помещикам
Велели воротить!
Поверил! Проще малого
Ребенка стал старинушка,
Как паралич расшиб!
Заплакал! пред иконами
Со всей семьею молится,
Велит служить молебствие,
Звонить в колокола!
Чем больше засыпало нас снегом, тем теплее становилось в нашем импровизированном шалаше. Капанье сверху прекратилось. Снаружи доносилось завывание ветра. Точно где-то гудели гудки,
звонили в колокола и отпевали покойников. Потом мне стали грезиться какие-то пляски, куда-то я медленно падал, все ниже и ниже, и наконец погрузился в долгий и глубокий сон… Так, вероятно, мы проспали 12 часов.
Все были в негодовании на В.**, нашего, кажется, военного губернатора или корпусного командира — хорошенько не знаю, — который публично показывал свою радость, что скончалась государыня, целый день велел
звонить в колокола и вечером пригласил всех к себе на бал и ужин.
Когда въехал он в крепость, начали
звонить в колокола; народ снял шапки, и когда самозванец стал сходить с лошади, при помощи двух из его казаков, подхвативших его под руки, тогда все пали ниц.
Бывало, когда он вздумает потешиться и
позвонить в колокола, — а он, царство ему небесное! куда изволил это жаловать, — то всегда пошлет меня на колокольню, как ближнего своего стряпчего, с ключом проведать, все ли ступеньки целы на лестнице.
Неточные совпадения
Когда Самгин проснулся, разбуженный железным громом, поручика уже не было
в комнате. Гремела артиллерия, проезжая рысью по булыжнику мостовой, с громом железа как будто спорил звон
колоколов, настолько мощный, что казалось — он волнует воздух даже
в комнате. За кофе следователь объяснил, что
в городе назначен смотр артиллерии, прибывшей из Петрограда, а
звонят, потому что — воскресенье, церкви зовут к поздней обедне.
Огромный, пестрый город гудел, ревел, непрерывно
звонили сотни
колоколов, сухо и дробно стучали колеса экипажей по шишковатым мостовым, все звуки сливались
в один, органный, мощный.
Я сошел
в сени. Малаец Ричард, подняв
колокол, с большой стакан величиной, вровень с своим ухом и зажмурив глаза,
звонил изо всей мочи на все этажи и нумера, сзывая путешественников к обеду. Потом вдруг перестал, открыл глаза, поставил
колокол на круглый стол
в сенях и побежал
в столовую.
Только Ричард, стоя
в сенях, закрыв глаза, склонив голову на сторону и держа на ее месте
колокол, так и заливается
звонит — к завтраку.
Вместо прежнего буйства и пляски наступила могильная тишина, прерываемая лишь звоном
колоколов, которые
звонили на все манеры: и во вся, и
в одиночку, и с перезвоном.