Неточные совпадения
Прошел Великий пост, пора
бы домой Мокею Данилычу, а его нет как нет. Письма Марко Данилыч в Астрахань пишет и к брату, и к знакомым;
ни от кого нет ответа. Пора б веселы́м пирком да за свадебку, да нет одного жениха, а другой без брата не венчается. Мину́л цветной мясоед, настало крапивное заговенье. Петровки подоспели, про Мокея Данилыча
ни слуху
ни духу. Пали, наконец, слухи,
что ни Мокея,
ни смолокуровских приказчиков в Астрахани нет, откупные смолокуровские воды пустуют, остались ловцам не сданные.
— Какое с дороги? — сказал Смолокуров. — Ехали недолго, шести часов не ехали, не трясло, не било,
ни дождем не мочило… Ты же все лежала на диванчике — с
чего бы, кажись, головке разболеться?.. Не продуло ли разве тебя, когда наверх ты выходила?
Оттого,
что бы там по вашим делам
ни случилось, ото всех наших во всякое время скорая вам будет помощь…
Самоквасов с радостью согласился. Об одном только просил — не мешали
бы ему и
ни в
чем не спорили. Согласились на то Смолокуров с Дорониным.
Все
бы, кажется, было приспособлено к потребностям торговцев, обо всем подумали,
ни о
чем не забыли, но, к изумленью строителя, купцы в Главный дом не пошли, а облюбовали себе трактиры, памятуя пословицу,
что еще у Старого Макарья на Желтых Песках сложилась: «Съездить к Макарью — два дела сделать: поторговать да покуликать».
Ровно кольнуло
что Марка Данилыча. Слегка нахмурился он, гневно очами сверкнув, но не ответил
ни слова Седову. Простой был человек Смолокуров, тонкостям и вежливостям обучен не был, но, обожая свою Дуню, не мог равнодушно сносить самой безобидной насчет ее шутки. Другой кто скажи такие слова, быть
бы великому шуму, но Седов капиталом мало
чем уступал Смолокурову — тут поневоле смолчишь, особливо ежели не все векселя учтены… Круто поворотясь к Орошину, Марко Данилыч спросил...
По пятнадцатому году, когда тот дом только
что обстроен был, вступила она под его кровлю хозяюшкой, всю почти жизнь провела в нем безвыездно и
ни за
что бы на свете не согласилась на старости лет перебраться на новое место.
Еще бабушка на мельнице с самых пеленок внушала им,
что нет на свете ничего хуже притворства и
что всяка ложь, как
бы ничтожна она
ни была, есть чадо диавола и кто смолоду лжет, тот во все грехи потом вступит и впадет на том свете в вечную пагубу.
— Микитушка! — радостно вскликнула Татьяна Андревна. — Родной ты мой!.. Да как же ты вырос, голубчик, каким молодцом стал!.. Я ведь тебя еще махоньким видала, вот этаким, — прибавила она, подняв руку над полом не больше аршина. —
Ни за
что бы не узнать!.. Ах ты, Микитушка, Микитушка!
Все семейство Зиновья Алексеича, особенно мать с дочерьми, произвели на него какое-то таинственное обаяние, и того отрадного чувства,
что испытывал он, находясь в их кругу, он не променял
бы теперь
ни на
что на свете…
— А ведь я говорил вам, чтобы мне никто не мешал и
ни в
чем бы со мною не спорил… Забыли?
— Ничего, дело не плохое, — отвечал Смолокуров. — Тут главное дело — охота. Закажи ты в любой гостинице стерляжью уху хоть в сорок рублев,
ни приятности,
ни вкуса такого не будет. Главное дело охота… Вот
бы теперь, мы сидим здесь на бережку, — продолжал благодушествовать Смолокуров, — сидим в своей компании, и семейства наши при нас — тихо, приятно всем…
Чего же еще?
— Да ты не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. —
Что зря-то кричать? А скажи-ка мне лучше, из рыбников с кем не покалякал ли? Не наплели ли они тебе
чего? Так ты, друг любезный, не всякого слушай. Из нашего брата тоже много таковых,
что ему сказать да не соврать — как-то
бы и зазорно. И таких немалое число и в каждом деле, какое
ни доведись, любят они помутить. Ты с ними, пожалуйста, не растабарывай. Поверь мне, они же после над тобой будут смеяться.
— Эк
что наставили, — покачивая головой, сказал Дмитрию Петровичу Смолокуров. — Да этого, сударь, десятерым не съесть. Напрасно, право, напрасно так исхарчились. Знал
бы,
ни за
что бы в свете не поехал с вами кататься.
Тот расчет был у Марка Данилыча,
что как скоро Меркулов узнает про неслыханный упадок цен, тотчас отпишет Доронину, продавал
бы его за какую
ни дадут цену.
—
Чего бы, мне кажется, много-то об этом заботиться матушке Манефе? — после недолгого молчанья сказал Марко Данилыч. — Ежели
бы еще черница сбежала али канонница, ну так еще, пожалуй. А то ведь мирская девица, гостья. Никакого, по-моему, тут и сраму-то нет
ни матушке,
ни обители.
Утром, только
что встала с постели Дуня, стала торопить Дарью Сергевну, скорей
бы сряжалась ехать вместе с ней на Почайну. Собрались, но дверь широко распахнулась, и с радостным, светлым лицом вошла Аграфена Петровна с детьми. Веселой, но спокойной улыбкой сияла она. Вмиг белоснежные руки Дуни обвились вокруг шеи сердечного друга.
Ни слов,
ни приветов, одни поцелуи да сладкие слезы свиданья.
— Все тебя поминала, — тихим, чуть слышным голосом говорила Дуня. — Сначала боязно было, стыдно,
ни минуты покоя не знала.
Что ни делаю,
что ни вздумаю, а все одно да одно на уме. Тяжело мне было, Грунюшка, так тяжело,
что, кажется, смерть
бы легче принять. По реке мы катались, с косной. С нами был… Добрый такой… правдивый… И так он глядел на меня и таким голосом говорил со мной,
что меня то в жар, то в озноб.
Все терпел, все сносил и в надежде на милости всем,
чем мог, угождал наемный люд неподступному хозяину; но не было
ни одного человека, кто
бы любил по душе Марка Данилыча, кто
бы, как за свое, стоял за добро его, кто
бы рад был за него в огонь и в воду пойти. Между хозяином и наймитами не душевное было дело, не любовное, а корыстное, денежное.
И, разорвав приготовленное письмо, стал писать другое. Извещал он Зиновья Алексеича,
что отправляется с баржами из Царицына, и просил его поторопиться продажей, по какой
бы цене
ни было.
Живучи в Москве и бывая каждый день у Дорониных, Никита Федорыч
ни разу не сказал им про Веденеева, к слову как-то не приходилось. Теперь это на большую досаду его наводило, досадовал он на себя и за то,
что, когда писал Зиновью Алексеичу, не пришло ему в голову спросить его, не у Макарья ли Веденеев, и, ежели там, так всего
бы вернее через него цены узнать.
«Не надо
бы так, не водится, — подумала Татьяна Андревна, — ну да он человек столичный, с новым обхожденьем. То же,
что Никитушка… Опять же не при́ людях». И
ни слова супротив не молвила.
Трижды, со щеки на щеку, расцеловался с Дмитрием Петровичем Зиновий Алексеич. Весел старик был и радошен.
Ни с того
ни с сего стал «куманьком» да «сватушкой» звать Веденеева, а посматривая, как он и Наташа друг на дружку поглядывают, такие мысли раскидывал на разуме: «
Чего еще тянуть-то? По рукам
бы — и дело с концом».
— Можно
бы, я полагаю, и осетринки прихватить, — будто нехотя проговорил Морковников. — Давеча в Василе ботвиньи я с осетриной похлебал — расчудесная, а у них на пароходе еще, пожалуй, отменнее. Такая, я вам доложу, Никита Федорыч, на этих пароходах бывает осетрина,
что в ином месте
ни за какие деньги такой не получишь… — Так говорил Василий Петрович, забыв, каково пришлось ему после васильсурской ботвиньи.
А Митеньки все нет как нет.
Что станешь делать? Пошел Никита Федорыч с безотвязным Морковниковым, хоть и больно ему того не хотелось. «Все равно, — подумал, — не даст же покоя с своим хлебосольством. Теперь его
ни крестом,
ни пестом не отгонишь». И наказал коридорному, как только воротится Веденеев либо другой кто станет Меркулова спрашивать, тотчас
бы повестил его.
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша
ни попов,
ни церкви Божьей они не чуждаются и, как служба в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза по три или по четыре в году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от Бога. От врага наваждение, потому
что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем
бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это дело, сам посуди…
Я
бы в такую веру
ни за
что не пошел…
Нашел, наконец, Морковников такое мыло,
что задумал варить. Но русский мыловар из одного маленького городка не был разговорчив. Сколько
ни расспрашивал его Морковников, как идет у него на заводе варка, ничего не узнал от него. Еще походил Василий Петрович по мыльным рядам, но, нигде не добившись толка, стал на месте и начал раздумывать, куда
бы теперь идти,
что бы теперь делать, пока не проснется Никита Федорыч.
У нас в скиту так полагали, да и сама матушка Манефа так думала,
что, когда скончалась
бы Марья Гавриловна, все
бы,
что после нее
ни осталось — пошло в обитель.
Что бы с тобой
ни случилось, все покрою любовью, все, все…
— Еще
бы не тосковать!.. До кого
ни доведись… При этакой-то жизни? Тут не то
что истосковаться, сбеситься можно, — сердито заворчала Марьюшка. — Хуже тюрьмы!.. Прежде, бывало, хоть на беседы сбегаешь, а теперь и туда след запал… Перепутал всех этот Васька, московский посланник, из-за каких-то там шутов архиереев… Матери ссорятся, грызутся, друг с дружкой не видаются и нам не велят. Удавиться — так впору!..
— Какое ж могло быть у ней подозренье? — отвечал Феклист Митрич. — За день до Успенья в городу она здесь была, на стройку желалось самой поглядеть. Тогда насчет этого дела с матерью Серафимой у ней речи велись. Мать Манефа так говорила: «На беду о ту пору благодетели-то наши Петр Степаныч с Семеном Петровичем из скита выехали — при ихней бытности
ни за
что бы не сталось такой беды, не дали
бы они, благодетели, такому делу случиться».
Бывало, как
ни войдет — на всех веселый стих нападет; такой он был затейник, такой забавник,
что, кажется, покойника сумел
бы рассмешить, а мало того — и плясать
бы заставил…
— Придумать не могу,
чем мы ему не угодили, — обиженным голосом говорила она. — Кажись
бы, опричь ласки да привета от нас ничего он не видел, обо всякую пору были ему рады, а он хоть
бы плюнул на прощанье… Вот и выходит,
что своего спасиба не жалей, а чужого и ждать не смей… Вот тебе и благодарность за любовь да за ласки… Ну да Господь с ним, вольному воля, ходячему путь, нам не в убыток,
что ни с того
ни с сего отшатился от нас.
Ни сладко,
ни горько,
ни солоно,
ни кисло… А все-таки обидно…
— Мошенник,
что ли, я какой? Ты
бы еще сказал,
что деньги подделываю… Кажись
бы, я не заслужил таких попреков. Меня, слава Богу, люди знают, и никто
ни в каком облыжном деле не примечал… А ты
что сказал? А?..
И хозяин вдруг встревожится, бросится в палатку и почнет там наскоро подальше прибирать,
что не всякому можно показывать. Кто понял речи прибежавшего паренька, тот,
ни слова не молвив, сейчас же из лавки вон. Тут и другие смекнут,
что чем-то нездоровым запахло, тоже из лавки вон. Сколько
бы кто
ни учился, сколько
бы ни знал языков, ежели он не офеня или не раскольник,
ни за
что не поймет,
чем паренек так напугал хозяина. А это он ему по-офенски вскричал: «Начальство в лавку идет бумаги читать».
— С ума ты спятил? — вскрикнул Смолокуров и так вскрикнул,
что все, сколько
ни было в лавке народу, обернулись на такого сердитого покупателя. — По двугривенному хочешь за дрянь брать, — нимало тем не смущаясь, продолжал Марко Данилыч. — Окстись, братец!.. Эк
что вздумал!.. Ты
бы уж лучше сто рублев запросил, еще
бы смешней вышло… Шутник ты, я вижу, братец ты мой… Да еще шутник-от какой… На редкость!
Всей силой наперли миршенские! Не устоять
бы тут якимовским, втоптали
бы их миршенцы в грязную речку, но откуда
ни возьмись два брата родных Сидор да Панкратий, сыновья якимовского кузнеца Степана Мотовилова. Наскоро стали они строить порушенную стену, быстро расставили бойцов кого направо, кого налево, а на самой середке сами стали супротив Алеши Мокеева,
что последний из хоровода ушел, — больно не хотелось ему расставаться с бедной сироткою Аннушкой.
Ни с кем
ни слова Дуня, а когда отец стал намекать ей,
что вот, дескать, жених
бы тебе, она напомнила ему про колечко и про те слова,
что сказал он ей, даря его: «Венцом неволить тебя не стану, отдай кольцо волей тому, кто полюбится…»
Ни слова в ответ не сказал ей Марко Данилыч…
Только, по моему глупому разуму, вашей милости радоваться неудаче Онисима Самойлыча, кажись
бы, не приходится, потому
что все его подходы всякому человеку известны, как свои пять пальцев, во всякое, значит, время ему можно какой
ни на есть подвох учинить, а Меркулов с Веденеевым люди тонкие, полированные; с ними ладить не в пример мудренее.
— С вами-то не позволить! — молвил Марко Данилыч. — А здесь точно
что ей скучновато; подруг таких, с какими
бы можно ей знакомство водить, нет
ни одной у нас в городу. Купцов хороших
ни единого, дворян хороших тоже нет, одно только крапивное семя — чиновники. А с ихними дочерями, с мещанками да с крестьянками не позволю водиться Дунюшке. Народ балованный. Мало ли
чего можно от них набраться.
— Вспомни,
что говорит он: «Душа, которую дух, уготовляющий себе в престол и жилище, удостоит приобщиться его света, осияет неизреченною красотой его славы. Она сама вся становится светом, в ней не остается
ни одной части, которая
бы не была исполнена духовных очей». А со многими очами, многоочитые кто?
Чего ни видал, где
ни бывал владыка, в шестой никак епархии правит теперь, — казалось
бы, ничем его удивить нельзя.
О том помысли,
что было
бы, ежели б, коим
ни на есть случаем, сведал владыка о таковых мятежных речах твоих?
Какая
ни будь женская красота, хоть
бы весь мир не мог надивиться ей, —
что такое она?..
Пойми,
что слава Божия, каким
бы путем
ни сошла она на избранных, — спасительна.
— «Безумное Божие превыше человеческой мудрости»… Кто сказал это? — вскликнула Варенька. — Да,
ни я,
ни тетенька тебе не открыли всего, и сделано это не без разума. Скажи мы тебе обо всем прежде времени, не так
бы еще враг осетил твою душу. Впрочем, я говорила,
что радельные обряды похожи на пляску, на хороводы… Говорила ведь?
Сердце умерло, страстей нет — сожжены они огненным языком святого духа, их нет, и ничего нет,
что исходит из страстей: злобы, лжи, вражды, зависти, нет и добра, нет и любви, нет и забот о
чем бы то
ни было…
— Закаркала! — резким голосом, сурово вскликнул Марко Данилыч. —
Чем бы радоваться,
что Дунюшка со знатными людьми в компании, она невесть
что плетет. Я на Марью Ивановну в полной надежде, не допустит она Дуню
ни до
чего худого, да и Дуня не такая, чтоб на дурные дела идти.
— А
что б ты взял с меня, Махметушка, чтоб того полоняника высвободить? — спросил Марко Данилыч. — Человек он уж старый, моих этак лет,
ни на каку работу стал негоден, задаром только царский хлеб ест. Ежели
бы царь-от хивинский и даром его отпустил, изъяну его казне не будет, потому зачем же понапрасну поить-кормить человека? Какая, по-твоему, Махметушка, тому старому полонянику будет цена?